Жизнь – огурчик!

Повесть

В семидесятых годах двадцатого века, когда не было компьютеров кабинетах чиновников, не лежали в карманах обычных граждан смартфоны или айфоны с обилием игровых программ, множеством приставок и функций, отвечающих за видео или радио, телевидение или интернет, когда по улицам одиноко двигались «Москвичи», «Жигули», «Волги» и «Победы», а иностранные автомобили энтузиасты-любители разглядывали только в журналах, легковая машина считалась роскошью, а не средством передвижения, к которому сегодня все привыкли так, как в то время к радиоприемникам на средних и длинных волнах, транслирующих речи генерального секретаря ЦК КПСС или председателя президиума верховного совета СССР, когда мужчины носили одинаковое хлопчатобумажное нижнее белье и носки, типовые однобортные или двубортные костюмы и головные уборы, грязно-серого или черного цвета, пошитые на государственных фабриках, а свитера и джемпера ручной работы встречались реже, чем телогрейки или шинели, оттенявшие блеск гуталина на подбитых гвоздиками сапогах и ботинках, когда большинство женщин отличало свое белье по цвету: черное, красное, синее, лиловое, желтое и белое, шиком казалось носить кружевные ночные сорочки московской фабрики «Большевичка», а за  югославскими или финскими сапогами им приходилось выстраивать многочасовую очередь в ГУМе, ЦУМе, но не в рядовом областном или районном магазине, где духи «Красная Москва» считались роскошью, а крем для лица фабрики «Свобода» улетал с прилавка за один день, когда жгли костры накануне магазинных продаж, проводили переклички в очереди по ночам, чтобы приобрести по талонам сервант, гостиную стенку, хрусталь или стандартные золотое обручальное кольцо, в те времена, когда интеллигенция собирала по разнарядке художественную литературу и читала толстые журналы «Нева», «Москва» и «Юность», на танцплощадках подвергался остракизму шейк и молодежь с удовольствием танцевала твист и летку-енку, появлялись первые вокально-инструментальные ансамбли, а из каждого открытого окна по субботам и воскресеньям звучали песни в исполнении Майи Кристалинской, Муслима Магомаева и Эдуарда Хиля, причем эти пластинки были исключительной редкостью и передавались друг другу послушать только на несколько часов, когда в праздники люди шли на парад или демонстрацию всей семьей и, взявшись за руки, ходили до рассвета по всему городу и пели хором песни или сидели за столом до рассвета, а на кухнях обсуждали политические события, вот тогда, в отдаленный от крупных городов и любимой всеми столицы, в провинциальный, как тогда говорили, поселок городского типа, утопающий в цветущих садах и огородах, приехал на несколько дней офицер, служба которого в ракетных войсках Противовоздушной обороны клонилась к закату по рядовой причине: должность у него — капитанская, возраст – пред пенсионный, выслуга лет достаточная, чтобы сидеть где-нибудь на даче, в садовом участке, под сливами, курить самосад, поглядывать на растущие огурчики-помидорчики и получать огромную по тем временам военную пенсию, которая превышала зарплату обычного советского служащего или инженера.

 1

 - Скажи, отец, где тут у вас ракетчиков найти? — капитан обратился к пожилому человеку, который сквозь роговые серые очки с надорванной резинкой от трусов вместо дужек, разглядывал деревянный стенд с газетами «Известия» и «Правда» под стеклом. В потертом тулупе, с выцветшими пятнами от споротых армейских погон на плечах неизвестно какого звания, и старых валенках с калошами, он облокотился на крючковатую палку, и напоминал известного персонажа из кинофильма «Человек с ружьем». Если бы не наличие седой длинной бороды, развевающейся под легким ветерком, и очков, старика можно было принять за артиста Бориса Тенина.

- Чаво?! — переспросил старик, отрываясь от чтения. Он увидел перед собой стройного офицера средних лет, в полевой форме одежды, с лихо выгнутой тульей фуражки и черным бархатным околышем. Веселый взгляд из-под блестящего козырька, отражавшего солнечные зайчики прямо в дедовы очки, искал ответа. Старик прищурился и преподнес руку к голове, прикрываясь ладошкой от яркого света. — Пароль знаешь?!

- Знаю. Пароль! — не задумываясь, четко ответил приезжий, стараясь подыграть старику.

- Ха-ха, — глухо засмеялся старик. — Это в гарнизоне, капитан, за городом. Там жизнь — огурчик!

- А к гарнизону-то как попасть? Автобусы туда ходят? — Веселость немного слетела из-под фуражки ракетчика, когда он услышал, что рейсовые автобусы здесь не ходили никогда, легковой автомобиль есть только у председателя  горсовета,  несколько бортовых ЗИЛов — в районе, мотоцикл себе весной купил директор магазина, а в автопарке ракетчиков боевые машины рядком стоят, и без пропуска к ним не пробраться. Похоже, что дед любил поговорить, но отсутствие аудитории благодарных слушателей не позволяло ему раскрыть свой талант рассказчика в полной мере.

Старик оживленно рассказывал местные новости, показывал своей палкой то в одну, то в другую сторону, да так ловко, что ни разу не задел собеседника. Выждав какое-то время, капитан попросил рукой показать направление движения, не рассчитывая получить точный ответ. Но интуиция его подвела. Старик подробно рассказал и показал, в какую сторону надо идти, где поворачивать, и по каким ориентирам можно найти КПП зенитно-ракетной части.

Предстояло пройти не много, не мало, а километра три. Капитан присвистнул, поблагодарил старика, поднял свой походный чемоданчик и отправился в путь.

На протоптанной, к лету высохшей рыжей глине отпечаталась не одна пара армейских сапог. Похоже, что по этой дороге солдаты бегали свои километры на марше, сдавали зачеты на значок ВСК  и спортивные разряды. Вдоль грунтовой дороги зеленела островками молодая трава, мелкие побеги на тонких ветках забавляли своей свежестью, под крышами окон с открытыми ставнями щебетали птицы, подкармливая птенцов червячками и мошкарой, высоко под облаками в теплых летних солнечных лучах мелькали стрижи и ласточки.

Одному казалось невозможно скучно идти узкой проселочной дорогой вдоль молодого ельника. Не хватало собеседника или товарища по пути. Как только эта мысль посетила капитана ракетных войск, как тут же, на соседей поляне, под широко разброшенными ветвями огромного дуба он увидел молодого парня в сапогах и плащ-палатке, наброшенной на плечи. Парень насвистывал незатейливый мотивчик, и  сбивал длинным ивовым прутом все, что попадалось ему под руку: желтые  одуванчики, которыми пестрела вся округа, аккуратные побеги елей, мелкие головки цикория, шляпки бузины.

- Не хватает вороного коня, — вслух сказал капитан и улыбнулся, — мчался бы сейчас вдоль леса и сек головы врагов, побеждал инородцев, да спасал свою родную землю!

- Моего коня двухколесного новый начальник милиции забрал! Вот на нем я тут гонял, ого-го как! — парень оказался не робкого десятка, пошел рядом и без умолку принялся рассказывать о своей жизни. — Этот майор уверен, что велик ворованный! Говорит, что в соседнем районе такой же украли. А ты докажи, что я украл! Свидетели есть? Нет. Велик другого цвета? Другого. Начальник меня вчера целый день в отделении держал. Как только не пытал, фашист! И наручники одевал, и голодом морил. А доказать ничего не смог! Опаньки… На свободе я!

- А велосипед где?

- В отделении остался… Сказал, чтобы я мать привел к нему. Я же несовершеннолетний. В девятом классе. По малолетке — поздно, а на зону рано…

- Не спеши туда, где не был, — капитан спокойно шел рядом, продолжал улыбаться и прищуривать глаза под солнцем. В послевоенное время многие женщины рожали детей, не рассчитывая найти себе мужа. Большая часть населения страны оказалась слабым полом, который находил в себе такие силы жить, поднимать хозяйство, воспитывать детей, что не каждому мужчине было по плечу. Похоже, этот парень был из такой неполной семьи.

- А вы ни к нам ли в гарнизон идете? — спросил девятиклассник. — Хотя, что спрашивать. Дорога эта только к ракетчикам и выводит. Вон! Уже труба видна. Это в прошлом году установили. Теперь отопление есть у всех в домах. Не то, что древние буржуйки. Батареи, чистота, форточку открывать от жары можно. Главное, вовремя уголь подвезти и тогда жизнь — огурчик!

- Ты огурцы-то ел?!

- Я их даже не видел свежими! Только на картинках. Рассказы знаю, загадки, дед мой часто их вспоминает. Он сам с югов сюда приехал после гражданской, да тут и остался…

- Это твоя присказка, про огурчик?

- Не-а. Деда моего!

- Который с бородой и палкой крючковатой?

- Ага. У вокзала встретили?

- Теперь ясно, в кого ты такой разговорчивый.

- Мы с дедом кого хошь переговорим. Даже Пиво – нашего замполита! — парень хвастал так уверенно, что не поверить ему казалось невозможно. Но и любопытством он обладал не хуже деда. — А вы в командировку? Надолго? Зовут вас как?

- Много будешь знать, плохо будешь спать, — капитану парень нравился своей непосредственностью и прямотой. — Звездин я, Николай!

- Вот здорово! Тески мы значит. Меня тоже Николаем зовут.

Впереди показались ДОСы — дома офицерского состава — однотипные домики на четыре квартиры. Над крышами некоторых домов поднимался дымок, возле ближнего подъезда стояла широкая лавочка, на которой сидела и вязала молодая женщина в светлой косынке, часто поглядывая на малыша, играющего песочными куличами. Она взглянула на одного и другого Николая, махнула им головой, здороваясь, и продолжила свое важное занятие.

Возле КПП попутчики расстались, пожав друг другу руки, и капитан Звездин предъявил свои документы дежурному.

 2

 В гарнизоне, как называли местные жители небольшой таежный поселок из десятка аккуратных ДОСов — домов для семей военнослужащих -ракетной  части, соседи знали друг друга в лицо, многие дружили, ходили в гости, охотились, ловили рыбу, по осени собирали грибы-ягоды. Все жили скромно, но дружно. Яркими событиями считались свадьбы, проводы молодых парней в армию и их возвращение, появление молодого пополнения, повышения по службе у офицеров. В такие дни сдвигались столы под огромным столетним кедром, устанавливались лавки и стулья, накрывались скатерти и гарнизон чествовал, праздновал, веселился.

В эту субботу планировали отметить день рождения части. Четверть века под родным знаменем — это срок. Ветераны ожидали историческое событие давно, солдаты готовилась к прохождению торжественным маршем, драили казармы,  офицеры охаживали боевую технику — все надеялись на приезд представителя  армии с очередными наградами и внеочередными воинскими званиями.

Под популярным кедром возвышалась небольшая импровизированная сцена и трибуна, сколоченная местными умельцами по такому юбилейному случаю.

Несколько в стороне темным пятном на фоне глухого леса возвышался «холостячник». Так здесь называли гостиницу для холостяков и командировочных, куда после передачи в штаб засургученного пакета и оформления соответствующих документов «сдал-принял», направился капитан Звездин.

- Коля! Николай! — услышал он резкий окрик. Широко расставив руки, как для ловли гусей, к нему двигался полный майор, в наброшенной на голое тело распахнутом кителе, и галифе без сапог. — Это же я! Никоненко! Чи не узнаешь?!

- Третья батарея, первый взвод, старшина Никоненко! Артучилище?!

Они крепко обнялись, попробовали оторвать друг друга от земли и потрясти, делясь той удалью и лихостью, которая налетела внезапно от случайного воспоминания юности. Покряхтели, пожали друг другу руки и стали рассматривать друг друга, приговаривая: «Заматерел!» «Красавчик, совсем не изменился!» «Сколько лет проскочило!» «Как ты?» «Где ты?» «Да ты шо?!»

Скоро офицеры сели тут же рядом на скамью, и Алексей Семёнович Никоненко — бывший старшина, а ныне командир технического дивизиона, старожил этих мест, принялся рассказывать, как приехал в таежный поселок пятнадцать лет назад лейтенантом и дорос до майора. С уханьем, похлопыванием по круглым коленям, объятиями своего курсантского товарища, чья койка стояла три года рядом у окна в артиллерийском училище, Алексей не умолкал ни на минуту. Видно ему очень хотелось рассказать о себе, поделиться успехами, вспомнить былое время, похвастаться, наконец.

Николай слушал спокойно, иногда лишь поглаживал вьющиеся черные вихры с чуть поседевшими висками, смотрел на однокурсника и молчал. Первое впечатление от встречи улетело быстро, как капли с весенних сосулек. Хвастливые воспоминания не вызывали ответных чувств. Он знал прекрасно, что многие однокашники к этому времени закончили академии, некоторые командовали полками, кое-кто получил звание полковника, были те, кто служил на генеральской должности. Но узнать подробности того, как сложилась судьба ближнего окружения, с кем в училище делил последнюю папиросу и корку хлеба, интересно. Николай сидел и слушал, заглядывая изредка своими черными глазами под рыжие брови начинающего лысеть товарища.

- Алексей, пора домой! Вовику уроки пора делать, — неожиданно раздался женский голос из окна соседнего ДОСа. Миловидная женщина в бигуди и цветастом платке, наброшенном на пухлые плечи, звала своего мужа домой. Бывший старшина тут же спохватился, пожал руку товарищу и кинулся на голос.

- Коля, извини! Ты же пойдешь в холостячник? Значит, вечером пересечемся!

- Привет жене! — улыбнулся ему в спину Николай, понимая, как нелегко жить подкаблучнику, пусть и бывшему чемпиону округа по гирям, старшине курса в училище, победителю межбатарейных соревнований по перетягиванию каната.

Капитан Звездин медленно двинулся к холостячнику. Насколько он знал, поездов в ближайшие пару суток не предвиделось, времени  впереди много, можно никуда не спешить.

Скрипучая дверь без замков у входа в гостиницу подалась на себя так, как будто никто ее никогда здесь не закрывал. Длинный коридор одноэтажного здания предлагал налево и направо закрытые комнаты, на каждой из которых висели таблички: «занято». Где-то в глубине здания раздавались характерные звуки бильярдных шаров — старинной офицерской игре здесь нашли место. Николай улыбнулся, он не первый раз был в командировке по удаленным частям округа, и каждый раз удивлялся нравам и правилам, которые придумывали жители глубинки.

- Эй, капитан! Далеко траки навострил?! — пухлая румяная женщина, которая наверняка перешагнула полустолетний рубеж, вышла из соседней двери, где, по всей видимости, находилась контора коменданта этого общежития. Она смотрела зорким взглядом на приезжего и уверено командовала, как будто знала Николая долгие годы. — Заходи, заходи командированный Звездин.

 3

Отдельная комната на ночь — царское местечко для любого, кто приезжает в командировку. Чаще ему попадался номер на двоих. Хочешь-не хочешь, а спишь под храп соседа,  нюхаешь его носки, ждешь по утрам освобождения туалета, слушаешь на ночь чужие откровения. Незнакомый город, новые и знакомые люди, необычные взгляды и правила окружения вызвали противоречивые чувства после приезда в гарнизон.

Капитан Звездин открыл дверь предложенной комнаты ключом, врученным комендантом гостиницы. Перед ним стояла у стены металлическая солдатская койка с матрацем, покрытым синим верблюжьим одеялом, и деревянная тумбочка рядом, примерно так, как в курсантской казарме. У окна, плотно закрытого тяжелой шторой,  расположился широкий стол, за которым можно гладить военную форму, накрывать праздничный стол, готовиться к политическим занятиям, резать грибы и чистить ягоды.

Николай положил свой дежурный чемоданчик под кровать, снял китель, сапоги и выдохнул дорожную суету. Лег на кровать и  расслабился.

Он вспомнил, как его встретил начальник штаба. Сдержанно ознакомился с документами, несколько раз чуть надменно посмотрел на фотографию в удостоверении личности и сравнил с оригиналом, убедился в соответствии, молча сопроводил к комнате с секретными документами, дождался необходимых росписей и удовлетворенно крякнув, проводил до выхода из штаба.

В курилке, недалеко от клуба, Звездин присел на скамейку и заслушался байками молодых лейтенантов, один из них не умолкая рассказывал о жизни в соседней части, ругал командира и замполита, смеялся над однокашником, который оставил яркий след в истории своей части. Николай прислушался.

Лейтенант Спиридонов попал в наряд по штабу помощником дежурного. Рано утром его вызвал к себе командир полка и отчитал за плохое дежурство. Оказывается, в эту ночь перед его окном  кто-то уничтожил цветочную клумбу, которую любовно поливали, окучивали, поддерживали в идеальном порядке с самой весны. Командир обязал Спиридонова найти и доставить в кабинет командира части этого нарушителя порядка.

Лейтенант довольно быстро определил нарушителя порядка, которым оказался конь Муром. Под утро тот забрел на клумбу, вытоптал и сожрал на ней все живые цветы и травы, наложил свою знаменитую кучу дерьма, и ушел восвояси. Так как приказ предполагал доставить нарушителя непосредственно к командиру, лейтенант Спиридонов взял под уздцы коня и повел в штаб. По узким коридорам, чертыхаясь и вспоминая всех и вся, он подвел Мурома к двери командира полка, открыл её и доложил, что вот, мол, приказ выполнен. Нарушитель пойман!

 В ответ получил летящий в лоб графин, разгневанного не на шутку командира, еле увернулся, и стал двигать коня на выход, в узкий коридор. Вперед животное двигалось относительно спокойно, чуть постукивая копытами, но назад… Это оказалось очень сложной процедурой. Муром ржал, двигал крупом во все стороны, наложил со страху пару куч на отмастиченный накануне пол в штабном коридоре, своротил знамя полка вместе с огромной тумбой под стеклом, сбил с ног часового, и только после этого с огромным трудом оказался перед входом в канцелярию полка.

- Чтоб я не видел в наряде этого … лейтенанта!!! — Орал на всю часть командир. — Спиридонов! Пять суток ареста  тебе с содержанием на гауптвахте за нападение на знамя полка! С занесением в личное дело…

Лейтенант Спиридонов легко пережил пять суток содержания на гауптвахте, а вернувшись в часть, отлынивал от всех нарядов под предлогом несоответствия себя дежурствам.

Николай вспомнил свои лейтенантские годы и погрузился в мягкий послеобеденный сон. Через пару часов его разбудил вкрадчивый голос:

- Эй, командированный, третьим будешь? — над Звездиным склонился худощавый старший лейтенант неопределенного возраста. Он говорил тихо, чуть заикаясь, смачно складывал губы в трубочку, и смотрел наивными глазами не столько ребенка, сколько шаловливого армянского подростка, который знал, чего хочет.

 4

 Холостячник гарнизона славился своим бильярдным столом, на котором ночи напролет шла игра в обычную американку или сибирку. В первой игре влетали все шары в лузы, а во второй разновидности русского  бильярда били кием только по одному битку, чаще иного цвета. Эта игра труднее, дольше идет и менее выразительна для неискушенных зрителей, но маститые игроки, профессионалы и любители предпочитают сибирку американке.

Сегодня за столом играли Никоненко и щеголеватый капитан Дрозд, начальник местного командного пункта. Играли давно и, похоже, не очень удачно для Алексея. Пропало его дневное непосредственное оживление, он часто грустно охал, сокрушался, повторял по делу и без него, что сегодня не четный день и потому ему не везет. Однако игру не прекращал. Отыгрывался редко, чаще бил и довольно удачно. Если бы не сильный соперник, бывший курсантский старшина выходил победителем. Дрозд меланхолично мелил руку и кий, медленно, как цапля на длинных ногах, подходил к битку и сосредоточенно целился. Не каждому нравится такая игра, и Никоненко она раздражала:

- И чего целишься, как кот до сметаны? Подошел — бей! — причитал он. — Не трави душу.

- Ты, Алексей, сначала отыграйся, а потом тырынчи.

- Это кто тырынчит? Я тырынчу? Это ты тырынчишь! Сначала забей, а потом доставай!

- По партиям я впереди, — спокойно, чуть надменно отвечал Дрозд, затягивался папиросой и аккуратно клал чужой шар в лузу.

Звездин поздоровался с игроками и зрителями так, как будто в этой части служил не первый год, посмотрел пару минут на игру сокурсника, и прошел в соседнюю еще более задымленную комнату. Там сдавали карты. Преферанс у офицеров ценился не меньше, чем бильярд и достойные соперники часами расписывали пульку, оставляя за столом месячную зарплату, а то и больше. Как ни шумел замполит, не ругался начальник штаба, а все потихоньку от начальства играли. Кто на копеечку, кто больше. Иной раз сам командир приходил к столу и бился с подчиненными или ветеранами части. Потому и не запрещал играть на деньги, так как сам любил азарт картежной игры.

Худощавый старший лейтенант, который разбудил Николая, был старше своих лет, так как пришел в армию после института. Таких офицеров обычно называли пиджаками, а этого все звали Галстуком. Внешнее сходство с основным аксессуаром мужского гардероба было значительным, а благодаря настоящей фамилии офицера — Галустян — кличка приклеилось мгновенно после первого же представления командиру. Вреж Галустян или Галстук, как его часто звали, немного заикался, что не мешало ему хорошо думать и редко говорить.

- У замполита важнее всего — язык, у стрелка — глаза, у инженера — руки и голова… — любил повторять Вреж, постукивая себя по лбу, и с удовольствием играл в карты ночи напролет, если позволяло время и дежурства.

Сегодня он пришел поиграть, а за столом сидел лишь фельдшер части — Кузьмич, который уже слышал о появлении новенького. Познакомились, расчертили лист и принялись играть по маленькой, постепенно повышая ставки. Игра шла спокойно, тихо, все трое курили, изредка оглядываясь на соседей в бильярдной.

Неожиданно там раздался шум шаров, падение кия на пол и крик Никоненко.

- Шо, Дрозд! Выиграл, твою дивизию! Доволен!

- Конечно, Лёша, конечно. Неси обещанный самогон!

Через несколько минут Алексей появился в дверях с трехлитровой банкой местной жженки — чуть мутноватой жидкости, разновидности самогона. Его шумно приветствовали зрители, а капитан Дрозд принял из рук соперника ценный трофей, как олимпийцы принимают медаль за победу.

- Товарищи офицеры, все — к столу! Никоненко угощает! — произнес он командным голосом.

- Нет уж. Это ты, Серёга, победил, ты и угощай! — по всему было видно, что Алексею жалко расставаться с банкой. Его глаза обиженно бегали, пот катился по пухлой шее, но возможность выпить здесь и сейчас чуть успокаивала. Он налил себе полную кружку до краев и, не дожидаясь тоста, принялся пить. Пить как воду, большими глотками, закрыв глаза и не обращая внимания на смех вокруг.

Игрокам в преферанс принесли по пол кружки, они с удовольствием подняли сто грамм за победителя, и с большим энтузиазмом продолжили свою игру.

Холостячник изначально создавался, как офицерский клуб. Когда нет отдельного большого здания, к ближайшему дому офицеров можно добраться через сутки на поезде, в столицу — только когда едешь в отпуск, любая забота командования о быте и досуге подчиненных не проходит без внимания. Пусть все здесь офицеры создали своими руками. Нет посуды, кроме металлической, солдатской; пусть неказистые шторы висят на окнах, а абажур сделан из тонкой металлической фольги; столы и табуреты сколочены из старой мебели и покрашены традиционной серой краской. Главное, здесь принимают всех, наливают и угощают, играют и показывают по воскресеньям кино в коридоре.

Николай выпил свою кружку и не заметил, как в его руках оказалась еще одна соточка. Это Кузьмич, жалуясь на больное сердце, поменялся с ним посудой и предложил сто грамм.

- Спаиваешь? — Звездин взял карту. Ничего не изменилось на его спокойном лице. Те же темные густые брови, тот же прищур веселых глаз.

- Такого жеребца споишь… – Кузьмич зорко смотрел на соперника. Когда Николай поднял на него свои карие глаза с небольшим шрамом над правым веком, он вспомнил. — Это не ты, парень, в позапрошлом году прыгал с высокого берега Иртыша, и выплыл только через час далеко внизу? Все уже похоронили такого утопленника, а он пловец оказался.

- Не может такого быть.

- Про тебя рассказывают, будто стреляешь в глаз белке за сто шагов?

- Врут! — карта сегодня определенно шла капитану так, как иные годами ждут.

- Тебя из майоров разжаловали, когда на БМП в ресторан въехал, а там проверяющие генералы из округа отдыхали после учений?

- Не-е. Придумывают люди от скуки…

- Эх, Звездин! Везучий ты человек! Видно твой ангел-хранитель рядом ходит, помогает…

- Ага. Бдит он, Кузмич. На постоянном боевом дежурстве… И ты бди. Моя взяла сегодня.

 5

 - Сочтемся на том свете парочкой уголёчков, — кивнул на прощание компании Николай и отправился в свой номер.

Выиграв четырнадцать рублей сорок копеек, Звездин почувствовал себя увереннее. У бильярдного стола возвышался Дрозд и мелил наклейку у кия. Никоненко грустно вздыхал и приговаривал:

- Ничего, Серёга, ничего. Буду и я финики есть. Просто фартит тебе сегодня, как никогда.

- Что, Алексей, а не отомстить ли мне за тебя — своего однокашника? — Николай подошел к игрокам. После выпитых ста грамм у него всегда появлялся кураж, и хотелось проявить себя. Чаще всего для этих целей подходили бильярд и стрельба. — Я, правда, не готов играть на водку, но червонец на партию ставлю.

Звездин говорил так тихо, чтобы его мог слышать только Дрозд и Никоненко. В денежных делах лишние уши его учили прикрывать лапшой, а ценную информацию прятать.

Дрозд совсем не знал противника, но стол и кий были родными, ему сегодня везло, да и болельщики все на его стороне. Командированный видел игру с Алексеем, но как он играет в биллиард? Это вопрос…

Прежде, чем дать ответ Дрозд обошел стол, взял шар и послал его рукой по сукну в дальнюю лузу, как бы загадывая, промахнется — играть не будет, попадет — рискнет. Червонец — деньги не малые, но рисковать стоит тогда, когда на кону миллион! Дрозд прищурил правый глаз и ухмыльнулся: шар упал в лузу. — Играем на четвертной! Одну партию. В американку. Подставы не бьем!

Николай ничего не ответил, взял кий у Алексея, вытащил шар из лузы и сделал пару ударов по противоположному борту, обошел стол и протянул руку Сергею.

- Играем. Чужие подставы не бьём, а свои бьём. — Звездин блефовал. Выигрыша в карты и командировочных денег у него было всего двадцать три рубля. Но высокий куш на кону, кураж в сердце и уверенность в своем мастерстве перевесили трезвый рассудок. Впрочем, так это у него бывало не раз.

Соперники разыграли право первого хода. Удача улыбнулась Звездину, и он не спеша стал готовиться к удару. По принятым в гарнизоне правилам, шары устанавливал тот, кто наносит первый удар. Это сильно упрощало задачу, так как от правильно выполненного удара могла зависеть вся партия.

Дрозд отошел в другой конец комнаты и встал недалеко от стола, его окружили местные офицеры и подбадривали, желали удачи так, как будто чувствовали высокую цену пари.

Через минуту зал замер в ожидании. Только Алексей шмыгал носом и похлопывал себя ладонями по бедрам. Он болел за Николая, который мог отыграть его проигрыш, и в тоже время переживал за Сергея — соседа по дому, с которым дружил последние годы.

В какой-то момент воцарилась полная тишина. Николай прицелился. Он рассчитывал с первого удара забить два шара: один в правый угол, другой — в левую середину. Этот удар у него получался великолепно тогда, когда он сам устанавливал шары на игру.

Протянутый удар средней силы, с небольшим левым эссе и шары разлетелись по всему столу так, как он планировал — два вкатились в свои лузы.

Зал ухнул.

- Вот это удар!

- Мастер…

- С разбоя два шара! Во, дает!

- Смотри-смотри, это еще не все, — раздались голоса.

И правда, в левом углу над самой лузой на зеленом сукне стола одиноко завис шар, который мог забить и ребенок, просто подтолкнув его, а хорошему игроку  сделать  партию в этой ситуации – пара минут.

Эту подставку Николай сам сделал себе, и оспаривать её соперником бесполезно. Сергей опустил голову. В эту секунду он пожалел, что сам согласился бить шары-подставы, как здесь называли подобное расположение на столе. Ему стало очевидно, что Николай умеет отлично играть и добиваться поставленной цели.

Через этот шар Звездин накатал ещё шесть. Партия была сделана с кия за несколько минут.

- Ну, Коля, ну, молодец! — подбежал к Звездину Алексей. — Классно ты сработал. Я даже не знал в училище, что ты так отлично играешь! С меня — магарыч…

- Жизнь научила. Она лучший педагог.

- Твои. — Дрозд спокойно передал деньги Звездину. У него не было всей суммы, но характер, ситуация, не позволяли сделать плохое лицо. — Остальные отдам через час. Надо домой заскочить.

Проигравший говорил так, как будто так должно быть. Но Звездин прекрасно знал офицерскую этику, и был глубоко оскорблен поведением капитана. Он выиграл партию и ждал обычного в таких случаях возвращения победной суммы сразу. Единственное, что его останавливало, так это собственный блеф. Он сам мог оказаться в подобной ситуации, и тогда просил бы в долг у Алексея, Кузьмича или ждал бы открытия завтра финансовой части, чтобы расплатиться с долгом. Николай решил сдержать закипающий гнев.

- Сочтемся на том свете парочкой уголёчков, — бросил свою дежурную присказку победитель, пожал руку потерпевшему и другу курсантских лет. — Есть еще время впереди…

 6

 Внезапно захотелось посидеть в женском обществе, поесть горячего, потанцевать. Как Николай говорил в таких случаях, освежить сознание и оторваться на краю.

Он вспомнил о коменданте холостячника и вышел в коридор. Пожилая дама, приметившая его утром, гордо носила имя Надежда Константиновна и походила на свою известную теску выпуклыми белесыми глазами. Она уверенно позвала Николая по фамилии, так как была тещей начальника штаба, который ей своевременно доложил о приходе очередного командированного.

- Надежда Константиновна, а где у вас можно сегодня поужинать? Да так, чтобы под горяченькое пообщаться с прекрасным полом?! — Николай показал два ряда великолепных белых зубов и нежно взял за руку пожилую женщину.

Редко кто в гарнизоне обладал изящными манерами. Трезвый Дрозд, сам командир части, да может быть еще пара мужчин. Комендантша зарделась. Она давно наблюдала, как офицеры в холостячнике повышают градус, знала, что скоро наступит определенный момент, когда мужские чувства превысят будничные желания и им захочется подвигов, гусарской лихости, отрыва от повседневности.

- Так есть хочется, что переспать не с кем? Знаем-знаем мы эти армейские мужские штучки. Только из дома, так по бабам. Как домой, так за бутылку. И что это все вы, мужики, такие одинаковые? Никакой фантазии…Что в погонах, что в тапочках!

На этот случай ее женский опыт держал наготове пару нежных дамских сердец, которые с удовольствием скрашивали мужские компании, дарили себя и получали взамен нежные объятия, ночь счастья и признание в бесконечной любви до того момента, как хмель покидал разухабистого хозяина.

Сегодня в ожидании своего звездного часа готовили вечерний ужин две ее товарки. Раиса — вдова командира стартового взвода, который три года назад попал под колеса транспортно-заряжающей машины и Лариса — жена дежурного по части капитана Игнатова. Муж — алкоголик — беда в любой семье, Игнатову оставалось до пенсии пара месяцев и командование части смотрело сквозь пальцы на его ежемесячные запои, зная, что лучше него никто не справится с ремонтом радиолокационного оборудования. Вот и вели аккуратно к близкой пенсии такого специалиста в отдаленном гарнизоне.

Пока Игнатов пил, ремонтировал или дежурил, его молодая бездетная жена отдавалась свободной жизни на полную катушку.

Комендантша задумалась, посмотрела на Звездина и тихо спросила:

- Ты поесть хочешь или поспать?

- Всего я хочу, Надежда Константиновна… — Николай не задумывался о том, чего ему надо после тех двух соточек, которые легко легли на грудь четверть часа назад.

- Тогда слушай сюда, — она плотно приставила свои пухлые губы к уху офицера и быстро зашептала, куда ему следует двигаться. Обдав Николая облаком яичного мыло, женщина вложила ему в руку ключ и подтолкнула Николая на выход. – Не заплутай!

Через три дома, чуть на отшибе, он увидел сруб. Опытный глаз зрелого мужчины сразу оценил преимущество бани в амурных делах, а легкий дымок из трубы, полоска яркого света из двери и призывная тишина заманивали, не желая искать аргументы к сопротивлению.

В небольшом коридорчике пахло свежим кедрачом и срезанной недавно березой. По кругу блестели чистотой металлические тазики, висели березовые веники, стояли кадки с водой.

В соседней комнате оказался большой стол с льняной скатертью, на которой возвышался огромный самовар и чайный сервиз. Приоткрытая дверь открывала вид на парную и предбанник. Рядом соседствовала дверь в общую мойку, прикрытую на замок. Стало вполне понятно, что баней пользуются солдаты и сержанты в те дни, когда нет помывки офицеров, и вторую часть бани перекрывают на ключ.

Стандартная ситуация, которая привычна всем, кто служил в войсках.

Николай разделся и шагнул в парилку. Быстро нашел ковш, добавил пару и распластался на верхней полке.

- Молодец Надежда! Верное предложила решение. Баня, русская баня, может заменить все: и водку, и баб, и отдых, и еду… — он откинул голову и легонько похлопывал себя по бокам березовым веничком. Тепло окутало его со всех сторон. Горячий, но нежный пар бодрил,  вокруг гулял аромат сосновых досок, из которых выстроили баню. Жаль, конечно, что не догадались взять другое дерево. Вольно-невольно прилипали руки или зад, ноги, так точно чувствовали прозрачную липкую смолу.

Николай решил выйти и окунуться под холодную воду. И тут, в торце предбанника увидел часть боекомплекта от ракеты С-75, наполненную ледяной водой. Как раз под его рост! Окунуться, почувствовать прелесть контраста жары и холода, и вернуться на верхнюю полку оказалось делом трех минут.

В голове пролетали чудные мысли, сродни мечтам юности: он персидский шах, расслабляется после боя, его ждет гарем из нескольких сотен красавиц, на столе кубки вина и щербета, впереди страстная ночь…

 7

 Неожиданно в предбаннике зазвенел приятный женский голос. Кто-то тихо напевал песенку из кинофильма «Веселые ребята».

«Сердце в груди

Бьется, как птица

И захочешь знать,

Что ждет впереди

И хочется счастья добиться».

 Звездин воспринимал естественным образом команды старшины или крики дневального, не шарахался от звука тяжелых машин, рева медведя, выстрелов карабина. Но женское сопрано в мужской бане его удивило…

- Покушать ничего не желаете? — раздалось в приоткрытую дверь. — Сало есть чудесное!

Николай вылетел из своего теплого сна, как ракета покидает стартовую батарею. Он выглянул из-за дверей парилки, и прямо перед собой увидел высокие аккуратные ножки из анекдота: «вот уже ноги заканчиваются, я юбки все нет и нет», — и узкую талию женщины, которая раскладывала на столе немудреную закуску: грибочки соленые, картошечку вареную, мясо жареное, сало, краюху хлеба черного. В предбаннике витали ароматы горячей еды и открытой бутылки самогона. Стройная дама средних лет с повадками королевы, курносым русским профилем, открытыми плечами и темными волосами, сжатыми в беличий хвост, сервировала высокий дубовый стол на шести ногах.

Оставаться в парилке оказалось невозможно. Николай набросил  белое  вафельное полотенце на пояс и вышел навстречу. Разрумяненный, жаркий, с капельками пота по плечам, спине и груди, он уверенно подошел к столу, резко взял и приподнял полную рюмку. Похоже, его две соточки выдохлись в горячей парилке, и очень хотелось догнать то состояние, с которым мужчина пришел ночью в баню.

- Николай, — сказал он и опрокинул рюмку.

- Раиса, — ответила женщина и чуть пригубила свою.

Они оба закусили соленым груздем и… впились губами друг в друга.

Красивые, высокие, стройные, мужчина и женщина прекрасно понимали природу друг друга и не задавали лишних вопросов. Они ушли в чистоту совместного блаженства, наслаждались красотой зрелых тел и силой половой жизни, вместе почувствовали острое мгновение, тот яркий пик удовольствия, который подарила им судьба, и замолчали. Вздохи и крики, сопение и глубокое дыхание, оханье и аханье остались позади — в тех счастливых минутах, ради которых выстраивают свою жизнь люди…

- Есть чертовски хочется! — первым пришел в себя Николай. — С вчерашнего утра ни макового зернышка. Только пара соточек самогона.

- Вот его ты и кушал? — засмеялась Раиса, и принялась накладывать в тарелку все, на чем останавливал свой взгляд ее мужчина.

После гибели мужа, она долго горевала, потом Надежда Константиновна устроила ее на должность прачки, начала  привлекать для женского расклада по случаю приезда проверяющих или командированных. Раиса не стеснялась. «Здоровая баба — только при мужике», — говорила она себе. И каждого, кто с ней провел хоть один вечер, она называла «мой мужчина». Уезжать ей было некуда, родни в других местах не осталось, а здесь квартира, работа, люди. Никто ей за эти три года не сделал предложение реки и сердца, деньги за угощение оставляли, но никто в гарнизоне не упрекнул, не сказал дурного слова. Она надеялась, что Надежда Константиновна никому не рассказывает о ночных встречах в бане. И с зарплаты оставляла своднице небольшой процент, который был оговорен в самом начале.

Николай ел, пил и смотрел на серые глаза с мелкими морщинками у переносицы, небольшую складку на лбу, которая появлялась всякий раз, когда Раиса хмурилась, но чаще опускал взгляд вниз — к нежной коже на шее, высокой белой груди.

- Ты меня взглядом съешь! — засмеялась она.

- Нет. Только понадкусываю. — Николай почувствовал подбирающуюся снизу новую волну возбуждения. Как пылкий юноша, он хотел эту женщину сильно, страстно и много раз.

Не выдержал, подхватил Раису на руки и понес в парилку. Здесь мгновенно раздел, облил водой из ушата, впился губами в нежную шею, прижал к телу каждой клеточкой и улетел в небытие в теплых, сладких объятиях, закрывая глаза от наслаждения и диких фантазий, ворвавшихся в его буйную голову, потерявшую контроль за всем, что было вокруг, и что ждало впереди.

 8

 Ровно в 11.00 личный состав ракетной части выстроился на плацу в полном составе. Каркали вороны над столовой, кричали старшины, собирая солдат и сержантов. Чистое голубое небо с несколькими барашками облаков прикрыло всех, кто в эту минуту собрался на торжественное построение. Командир части Бодолян Антон Петрович, ветеран второй мировой, крепкий поджарый полковник убеленный сединой, поздравил личный состав с историческим праздником. Шустрый, невысокий, в вечно запотевающих очках,  замполит Михаил Михайлович Пивнов по кличке «Пиво», прочитал внушительный патриотический спич о судьбе тех, благодаря чьим подвигам сегодня все стоят под лучами мирного солнца и защищают небо социалистического отечества.

Начальник штаба части подполковник Подлетный Тарас Сергеевич, один из ветеранов полка, чуть полный, медлительный внешне, но быстрый в решениях, зачитал приказ, в котором повторил вкратце текст командира и замполита, озвучил имена лучших офицеров, сержантов и солдат. После этого поочередно пригласил к трибуне тех, кому командир части вручил новые погоны и медали, озвучил благодарности и внеочередные отпуска солдатам.

На плацу, изредка прерываясь, звучало звонкое «Ура» офицеров, старшин, сержантов и солдат, всех тех, кто искренне радовался за друзей и товарищей, мечтал оказаться на их месте не сейчас, так через год.

Рядом с командиром наблюдал весь этот привычный церемониал со спокойствием умудренного опытом бывалого человека седовласый генерал. Он приехал накануне, за пару дней и остановился у Бодоляна, с  которым на заре своей юности служил и воевал. В какой-то момент генерал вышел сам на плац и вручил новые майорские погоны Дрозду, потом пожал руку сержанту, который за полгода смог вывести свой боевой расчет в число лидеров части. В основном генерал стоял молча, изредка прикладывая руку к голове и отдавая честь тем, кому считал нужным отдать воинскую почесть.

Рядом с трибуной стояли жители гарнизона. Приехавшие на юбилей ветераны, дети из соседней с частью школы и Николай Звездин, чья командировка совпала с днем празднования юбилея. Невдалеке стояла Надежда Константиновна, за ее спиной возвышался Кузмич. Рядом стояла жена Алексея Никоненко, мельтешил резвый девятиклассник Николай возле спокойно стоявшей у края плаца Раисы.

Они смотрели на торжественное действо и последующий парад из-за трибуны. После счастливой ночи, после нежных воспоминаний о женских ласках и вкусной пищи, поспав только пару часов, и, в силу привычки, выйдя на плац, Звездин не сдерживал чувств, и, как все остальные, приветствовал взвод за взводом, которые стройными рядами шли мимо трибуны и знамени части, лихо повернув головы для равнения налево, улыбаясь во весь рот тем, кто пришел на армейский праздник, четко чеканя шаг по плацу, утрамбованному тысячей пар  кирзовых сапог.

Пару раз взгляды Николая и Раисы пересеклись, в теле пробежала змейка теплых импульсов, как огоньки воспоминаний о прошедшей прекрасной ночи, нежности объятий, честности отношений случайного знакомства. Оба хотели уйти с официального мероприятия, но прекрасно понимали, что так поступить нельзя, не положено, они должны быть той привычной частью одного-единого механизма, на котором держится все вокруг: плац, гарнизон, Вооруженные силы, страна, люди этого государства, которых совсем скоро назовут «единый советский народ».

После окончания торжественного прохождения, личный состав подразделений отправился в казармы. Приглашенных и гостей провели к столовой, показали, что и как едет солдаты, завели в ленинскую комнату.

До праздничного концерта оставалось несколько часов, которые все использовали активно, только Николай прошел в свою комнату холостячника и лег под одеяло. Хотелось выспаться. Следующую ночь они решили с Раисой повторить, а для этого нужны были силы. Впечатления от парада быстро улетели, а слушать доклад генерала, смотреть номера художественной самодеятельности, выступление пионеров ему совсем не хотелось. Какой-то не совсем приятный штамп стал появляться в этих, похожих одно на другое, мероприятиях, организованных часто для галочки.. Как снятые на кальку, они предлагали одинаковую последовательность из скучного монотонного доклад на полчаса-час, нескольких песен, обязательной пляски, складной декламации и, в лучшем случае, доморощенного фокуса.

Три часа — большое мероприятие, из которого «Пиво» сделает несколько жирных галочек в своих планах культурно-массовой работы, а участники надолго запомнят свои выходы на сцену.

От этого монотонного перечисления пунктов, Николай задремал, и его расслабленное сознание с удовольствием растворило зыбкие границы дня и ночи.

 9

 В правом углу соседней к нему комнаты, ближе к окну, сидел отставник Эдуард Дмитриевич. Он много лет назад уволился из армии и приезжал в родную часть встретиться с однополчанами. Его тонкие, аккуратно подрезанные бакенбарды, подчеркивали узкую линию  губ, и с аккуратными залысинами над круглым лицом, напоминали гоголевского персонажа.

В одной из комнат холостячника офицеры пили за праздник, встречу и делились последними впечатлениями. Третий их товарищ Геннадий, брутальной внешности и не меряной силы пития, сидел, склонившись над столом, и грустно смотрел в рюмку. Отмеченный красивой седой бородой и богатырским телосложением, он сегодня изрядно принял на грудь, и к этому времени вдруг неожиданно для всех… завыл. Не так, чтоб с тоски, не пародируя волка или собаку.

А, захотелось ему! Взял и завыл. Потом засмеялся и вышел из комнаты.

От этого воя Звездин встрепенулся во сне, и долго не мог понять, где он и что вокруг.

За стеной кутили офицеры гарнизона, кто-то рассказывал байки. После очередной рюмки под одиозный тост: «Есть предложение, подкупающее своей новизной — пора освежить сознание!» — Эдуарда потянуло на воспоминания.

- Детство мое прошло на Северном Кавказе. На Кубани ночи звездные. Как в шатре турецком. Идешь по дороге, а над головой и по сторонам ярко, сочно светят крупные звезды. Вокруг степь. Огромная, непонятная, широкая, без перекрестков и указателей улиц, но с оврагами и узкими ручьями.

Идем мы вместе с отцом после хорошего застолья. Не помню, в армию ли родственника отправляли, или свадьбу чью-то с родней играли. Выпил я тогда хорошо. А что парню в пятнадцать лет надо? Настроение есть. Сил полно. Планов громадье. Иду, песни пою, а батя мне подпевает тихонько. Не просто в степи найти дорогу домой, но мы-то часто ходим из станицы в станицу, путь сердцем чуем. Подходим к речке. Не широкой, но бурливой. С берега на берег брошено бревно, а внизу под ногами — метра в три-четыре тянется обрыв к потоку воды. Когда гулять шли, быстро перебежали этот мостик, а назад идем поздней ночью… поджилки трясутся.

- Иди, сынок! Не дрейфь, — слышу я голос отца за спиной.

 Шагнул, ноги уверенно ступают по мокрому бревну. Вдруг чувствую, как заколыхалось оно подо мной. Колени задрожали над темной бездной, руками резко взмахнул… Страшно стало, как в детстве. Когда по вечерам гасили огонь в доме и за стеной скреблись мыши.

Вдруг, чувствую, отец меня берет за плечо и тихо, уверенно так говорит: «Вперед. И ничего не бойся. Я рядом… Прямо смотри».

Как будто смелости мне дал своим прикосновением. Иду. Смотрю вперед, а глаза сами то закрываются от страха, то открываются от удивления. Луна необыкновенная всходит. Огромная. Жёлтая, как свежий яичный желток. Вокруг дымка прозрачная… Такая нежная, что сквозь нее звезды пробиваются, кометы шустрят — успевай желания загадывать.

Перешли мы с отцом этот мостик, и тут же остановились, пораженные увиденным. На ближнем холме, освещенном луной и звездами, сидит степной волк. Мощный такой волчара. Прямой, как памятник. Голова огромная. Смотрит вверх на Луну и воет. Не то песню дикую, не то воинский кличь, не то о жизни говорит. Тембр голоса мощный, как у меня…

- Смотри, сынок! Редкость в степи увидеть воющего волка.

Я и сам это знаю. Смотрю и слушаю. Даже припев хотел к его вою подобрать, да у хмельного пацана слов-то раз, два и обчелся.

Случай этот глубоко в памяти залег, и не вспомнил бы я его больше…

Прошли годы. Наступило время, когда начал я активно женихаться. С одной гуляю, с другой романы кручу. А невесты себе найти не могу. И тут познакомился я как-то с очаровательной казачкой, веселой такой, ладной, под меня. То, да се. Как-то поздно вечером провожаю я девушку домой из кино. Идем пешком, через незнакомый район. Шепчемся о чем-то, нежности говорим под луной. Неожиданно перед нами вырастает из темноты огромный лохматый пес. Мы останавливаемся. Тут же, откуда не возьмись, нас окружает дюжина собак. Злые, давно уже не домашние, похоже, голодные. Смотрят на нас и рычат, тихонько так. Но с явным, не добрым умыслом. Особенно лохматый вожак страх наводит, медленно к нам приближается…

Ночь, луна, дикие собаки, тишина. Не знаю, что мной двинуло, но хлопнулся я тут на четвереньки и… завыл! Завыл, как тот степной волк. В полный голос.

Лежу в военной форме на дороге и вою.

Открываю глаза, а собак и след простыл. Сбежали! Никого рядом нет. Но не только они. Присмотрелся, а в конце улицы юбочка мелькает. Бежит моя ненаглядная казачка с туфельками в руках, не оборачивается.

Я — за ней. Догнал, когда она дверь дома перед моим носом захлопнула. Чего я только не говорил, что не плел, а не верит мне казачка. Говорит, ты — волк настоящий в человечьей шкуре. Насилу растолковал под утро про степь, песни, отца, вой того волка вспомнил.

Впустила…

 10

 - Дайте немому слово! — Богатырь давно как перекурил, вернулся из мест свободного падения, и рвался в беседу со своими воспоминаниями.

- Есть предложение, подкупающее своей новизной — пора освежить сознание! — остановил его Эдуард, наполнил стаканы, и компания выпила под звон эмалированных кружек.

- Лучше хорошая кружка, чем мелкая рюмка, — вставил молчаливый до поры их четвертый товарищ Кузмич, уплетая за обе щеки аппетитный кусок сала на черном хлебе. Легкий отблеск от света лампы на хорошо натянутой коже черепе, чуть прикрашенном седыми волосами не только на висках и затылке, но и с горстью редкой грозди бывшего чубчика у широко распахнутых лобных долей, совсем не мешал ему ощущать себя с друзьями-офицерами своим человеком, уже пожившим, но трезвым и счастливым в меру сил.

- Немому дайте слова! — не унимался Геннадий, поддерживая левой рукой правую, поднятую, как у школьника на уроке.

- Мы все внимание…

- В начальной школе мне никто не нравился из девчонок. Я больше к боксу тянулся и мотоциклы любил. Но сейчас не о том. Принято было в нашем классе на день Советской Армии и в женский день поздравлять друг друга, дарить подарки, говорить слова хорошие.

- Ага! У нас писали открытки: «Оставайся таким же хорошим мальчиком!» — вставил Алексей Никоненко.

- Не перебивайте немого! Так вот, представляете, мне самая красивая девочка в классе подарила на 23 февраля огромный самолет. Красивый такой, с моторчиком на резинке-венгерке. Летал самолет по школьному двору, как настоящий. Пропеллер теренчит, крылья на солнце лоснятся, на маленькие колесики-шасси садится, как настоящий «Ишачок» — И -16. Понравился он мне так, что словами не передать. Но в портфель не спрячешь, в кармане подарок не помещается. Когда домой самолет нес, все к груди прижимал и в пропеллер целовал.

- Не может быть?! — улыбнулся Эдуард.

- В детстве все может быть, ты это быстрее забыл на своей пенсии. Так вот, девочка, что подарила мне самолет, что та Мальвина из сказки с голубыми бантами. В нее были влюблены почти все пацаны нашего класса. Буратино там не было, а Артемонов с десяток, если не больше, вокруг неё крутилось. Жила она в соседней деревне и приезжала в нашу школу на автобусе. Ее по утрам встречали большой мальчуковой компанией и по очереди носили портфель. Кто портфель несет, кто на ходу контрольные задания рассказывает. Однажды эта девочка заболела, и первый урок оказался сорван: мальчишки опоздали. Все пришли на полчаса позже…

Так вот, несу я этот самолет домой, а сам думаю, что скажу, когда дома про самолет спросят? «Мальвина подарила?» Скверно стало, стыдно почему-то. Думаю, выкину подарок в реку. Но не смог. Рука не поднялась. Почти до самого своего двора дошел и не удержался. Завел мотор, разбежался сильнее и запустил самолет в самое небо.

Смотрю вверх и шепчу про себя: «Лети самолет на небо, не возвращайся, сядь на облако!» А тот, будто почуял, как специально скорость набрал, взлетел высоко, под самые вершины деревьев. Один круг описал надо мной, второй. А потом медленно стал планировать и ударился прямиком в старый дуб. Рухнул меж старых веток и повис в них, как в гамаке, да так, что не видно его с земли и достать невозможно.

Сколько раз я потом мимо ходил, смотрел на дуб с самолетом. Сердце заходилось. А девочка Мальвина выросла, вышла замуж, родила двоих детей, и со временем овдовела. Лет через много рассказала она своей подруге, что всю жизнь любила… — кто бы думал? — одного меня, а  я-то ее не полюбил…

 11

 Праздничная кутерьма не зависит от времени года. Если в ней участвуют дети, то никому не ясно что, как и когда закончится. Николая разбудил детский крик. Сыновья начальника штаба, получив в руки настоящие ракетницы, дергали за кольца и орали все те минуты, когда ракеты взлетали вверх, раскрывались яркими разноцветными огнями и плавным каскадом падали вниз. Подросткам впервые в жизни выпал случай показать себя перед соседями, почувствовать в руках оружие, заявить о себе девочкам. Для них праздник удался, а Тарас Сергеевич ходил рядом, контролировал процесс и подсказывал своим мальчикам, как держать ракетницу, с какой силой дергать за кольцо и куда выбрасывать инвентарь, за который он отвечает лично.

Все происходило под окнами Николая. Он перевернулся сто раз на кровати, пытаясь спрятаться от шума и криков снаружи, но ничего не получалось. Звездин выглянул в окно. Праздник охватил военный городок со всех сторон, и ему не видно было конца. За стеной кутили офицеры, детвора пускала ракеты. У огромного кедра, где были расставлены столы, слышались торжественные тосты. Замполит, выполняя роль тамады, вызывал всех желающих к маленькой импровизированной трибуне, торжественно представлял и давал слово.

Смешно и грустно было со стороны наблюдать эту картинку. Николай улыбнулся своим, совсем аполитичным мыслям и отправился к знакомому домику-бане, вдалеке от всего гарнизона.

Темный спокойный летний вечер, соловьи, напевающие традиционные брачные песни, яркие звезды на небосводе, рисующие необыкновенную картину галактики, приятное настроение ожидания, с которым он проснулся вечером — все его несло в объятия женщины, способной подарить райские ощущения сладострастия.

В бане горела одинокая свеча в предбаннике. Николай открыл дверь и увидел Раису, склонившую голову за столом. У нее не нашлось времени для отдыха, как у Звездина, и она спокойно расслабилась в ожидании своего кавалера прямо на рабочем месте. Сегодня ее волосы не были собраны в банальный пучок, а завиты легкими кудрями. Они приятно красили нежное лицо, и у Звездина мелькнула шальная мысль: «Когда она успела перышки почистить?»

Ласковый поцелуй в висок разбудил Раису.

- О, мой мужчина вернулся. А я сплю. Минуточку! — тут же на столе появились пару рюмок и стакан, соленые грибы и вареная картошка. Она разложила на тарелки немудреную закуску, сама налила ему в стакан, себе в маленькую рюмочку, посмотрела в глаза Николаю и чуть пафосно сказала:

- Выпьем за праздник!

Николай молча чокнулся, улыбнулся своей милой улыбкой, опрокинул стакан и впился в ее сочные алые губы глубоким поцелуем. На пол упала нераскрытая бутылка портвейна и покатилась под стол, свеча потухла, они не видели ничего вокруг, да и не хотели видеть в своем сладостном и трепетном раю.

За окном подбиралась ночь, утихали шумные детские голоса, послышались медленные застольные песни, легкий ветерок гнул веточку березы и окошко, а она постукивала по стеклу таежной азбукой Морзе.

Они не помнили, сколько прошло времени, и лежали рядом нагие и счастливые, а когда пришли в себя, Николай набросился на грибы-картошку. Голодный день заканчивался легким столом с самогоном и закуской.

- Салаты и пироги я с общего стола тебе принесла. Догадалась, что проспишь сегодня. И вина пару бутылок.

Раиса рассказывала о впечатлениях от праздника, хвалила местную самодеятельность и, особенно, девичий хор.  Жалела, что Николай не услышал, как она хорошо поет.

Вкусно поев, он не дослушал рассказ до конца, протянул руку и взял папиросы, нечаянно задел бутылку под столом и ее мерное перекатывание с боку на бок развеселило Раису.

- Ты пил вино «Агдам»?

- Да, давно.

- А нам привезли в военторг сто ящиков. Месяц пить будем. Давай сейчас попробуем? Хочется. Да и Константиновна хвалит.

- Давай. — Сухость во рту от соленых пирожков и самогона немного раздражала.  — Николай открыл бутылку и протянул Раисе. – Слабенькое, наверное.

- А мне нравится не горькое… — Она сделала большой глоток, и тепло пробежало по телу. — Выпей! Вкусно.

Отказываться от предложений женщины никогда нельзя, если только она тебе не теща, учил когда-то в молодости Звездина командир взвода. Николай большими глотками опустошил полбутылки. Сладкий портвейн упал мягко на самогон, и через несколько минут редкое опьянение развезло бывалого капитана. Он попытался встать, но зашатался, задел руками стол и чуть не завалился на пол. Раиса успела его подхватить, засмеялась и повела в парилку.

- Пойдем в баньку! Полегчает… — Она зажгла керосиновый фонарь. Несколько ведер воды, легкие шлепки березовым веником, игра взрослых в доктора и пациента развеселили обоих. Раиса спела ему куплет своей любимой песни из «Веселых ребят», они оделись и собрались выходить из бани.

Неожиданно за стеной раздался незатейливый популярный мотивчик, который ночью воспринмался совсем не так, как днём:

«Е-е-е хали-гали, е-е-е самогон,

Е-е-е сами гоним, е-е-е сами пьем.

И кому, какое дело,

где мы сахар достаем!»

Дверь открылась, и на пороге выросли несколько мужчин, чье желание выглядело вполне очевидно: мы гуляем, хорошо приняли на грудь и теперь хотим оторваться в местной баньке.

Присутствие здесь незнакомца в полевой военной форме и Раисы за одним сервированным столом с бутылкой самогона и портвейна навевало каждому из мужчин свои размышления, которые в пьяном угаре было трудно распознать.

 12

Впереди компании шел Алексей, его полная шея покрылась алыми пятнами, глаза налились кровью, как у дикого зверя, на руках напряглись вены. Было видно по всему, что пьет он второй день, но мощный организм справляется с самогоном и водкой, шампанским и портвейном.

Он первым поднялся по ступенькам в баню, увидел Николая и Раису, собравшуюся выходить. Открыл рот, но не мог сообразить, почему она в это время в бане, и что здесь делает его бывший однокурсник по училищу.

Звездин стоял за спиной женщины, слегка покачивался на нетвердых ногах и смотрел, как за Никоненко с трудом поднимается Дрозд в новых майорских погонах, а его поддерживают с одной стороны богатырского сложения Геннадий и худой Эдуард. Процессию завершали Кузьмич и Галстук, которые несли огромную кастрюлю с закуской. Кроме Кузьмича, все хорошо нагрузились, это они только что пели дворовый вариант «Хали-гали», и хотели продолжать праздник, который плавно перерос в обмывание звездочек вновь испеченного старшего офицера. Эдуард и Алексей держали в руках по бутылке спирта, а из кармана кителя Дрозда торчала початая бутылка водки.

- Лёша, пропусти! — Раиса попыталась сдвинуть неожиданно замолкшего Алексея, но его подпирали товарищи сзади.

Как только Дрозд поднялся наверх, он громко и удивленно воскликнул:

- Не понял… Кто это здесь шуры-муры с моей женщиной крутит? Ты, что ли, командированный?

- Я всех поздравляю. — Николай выступил вперед, закрывая собой Раису. Он старался говорить спокойно, пожал руки Алексею, Врежу и Кузмичу, понимая, что пьяные офицеры, как любые пьяные люди, часто говорят и поступают совсем не так, как в трезвой будничной жизни. Протянул ладонь Сергею. — С очередным званием!

- Нет. Так не пойдет! — Дрозд отстранил протянутую ему руку, чуть оттолкнул Николая в сторону и устремился к женщине. — Объясни, что здесь происходит?!

Вся компания вошла в помещение бани. Из открытой двери парилки шли волны горячего воздуха, пьяных мужчин развозило больше и больше. Каждый пытался что-то сказать, а в результате нетрезвый гомон перекрывал все голоса. Николаю удалось разобраться, что Дрозд давно имел виды на Раису, собирался развестись с женой, но все время откладывал развод по различным причинам. Раиса не очень надеялась на его решительность, но, тем не менее, несколько раз тайком от гарнизона, встречалась с ним в лесополосе, и чаще остальных называла его «мой мужчина».

- Почему я тебе должна что-то объяснять? Ты мне муж, сват, брат? Получил «майора» — поздравляю. Кутишь с друзьями — твое право.  А меня не трож! — Раиса была не робкого десятка, и не первый раз наблюдала своих соседей по гарнизону на пути к алкогольной радости. Сергей Дрозд в эти минуты вызвал в ней разочарование, он очень сильно ей напомнил присевшую птицу из семейства воробьиных с желтым клювом. Внезапное желание убежать, спрятаться дома, остаться наедине со своими ощущениями гнало женщину вон из бани.

Раиса сдвинула в сторону огромного, но нерасторопного Алексея, оттолкнула долговязого Галстука, и убежала в темноту летней ночи.

- Та-а-ак, мы зачем сюда заявились? – весело сказал Геннадий, стараясь разрядить неловкую паузу. — Попариться! Раздеваемся и все — в парилку!!! Голые мужики равны. Шагом марш!

Его примеру последовали Кузмич  и Вреж. Алексей, молодой майор  и Николай остались за столом. Дрозд принялся наливать спирт и все трое выпили без всякого тоста. Обильная закуска, оставшаяся после всеобщего застолья под кедром, никого не привлекала. Каждый откусил кусок пирога и взглядом обвел друг друга.

- Мужики! В нашей жизни нет ничего важнее мужской дружбы. Только бабы губят ее… — Первым пришел в себя Алексей и попробовал разрядить сгущающиеся тучи между двух мужчин, один из которых был его товарищ по военному училищу, а со вторым они пять последних лет служили в одном гарнизоне.

- Смотря, какие бабы… — несколько язвительно сказал Дрозд. Казалось, он выпил ту рюмку, которая делает русского человека умным, сообразительным и точным в своем мышлении. Каждый, кто пил водку не одной-двумя рюмками, знает, что собутыльники проходят множество этапов застолья: за встречу, знакомство, здоровье, потом анекдоты, просветление и т.д. — Ты, как я понял, к Раисе отношение имеешь?

- Дрозд, тебе оно надо, отношения выяснять? Сиди и пей! Жена с дочерью дома храпит. Ты здесь с мужиками. Шо ешо надо? – Алексей сгреб товарища в охапку и прижал к своей широкой груди.-  Ты теперь майор, как и я. Самогона и спирта у нас море. Шо ешо надо!

Николай молчал. Он не допил свою рюмку, чувствовал некую неловкость ситуации, и совсем не хотел ни с кем ссориться. Появилось чувство опасения, восторга и внезапной неожиданности, как перед грозой, когда тучи быстро сгущаются, и в небе вот-вот загромыхают раскаты грома. К его счастью из парилки вышли те, кто с удовольствием парились все это время.

С шумом и гамом, шуточками и приколами, они наполнили полные рюмки, обтираясь полотенцами и кутаясь в простыни, успели взять в руки по пирожку. Слово взял Кузьмич:

- Сколько лет я хожу в эту баню и не понимаю её секрет. Знаю одно: здесь душа поет, тело отдыхает, мозг отмирает… Выйдешь наружу новым человеком, но хватает тебя ненадолго. Почему? Такая она, русская баня! С веничком, парком, разговорами, чайком, товарищами… Давайте выпьем за русскую баню! Нет ее краше!

Никто не устоял против этих слов и с удовольствием накинулись на соленые грибы. Здесь их принято было солить в одной бочке разных сортов: белые, подберезовики, опята, маслята, грузди соседствовали в одной таре и создавали с пряностями необычайный вкус, нежно таящий во рту…

 13

 Рюмка за рюмкой, байка за байкой, тост за тостом плавно летели в гарнизонной бане, где каждый офицер с минуты на минуты начинал терять ориентиры в пространстве и времени.

Звездин, поначалу сдерживал себя после неудачного опыта с портвейном. Но потом вошел во вкус, выпил пару рюмок,  сходил с Алексеем и Врежем в парилку, расслабился, сказал какой-то тост, заспорил с Эдуардом и Кузьмичем о чем-то  послевоенном.

Все бы хорошо, да только надменный взгляд Дрозда преследовал его все это время. Вчерашний капитан пил, практически не закусывая. Этого майорского звания он ждал долгие десять лет и сегодня чувствовал себя королем, а не тем семнадцатилетним, самодовольно-красивым, блаженно-глупым и бессознательно-счастливым существом, как у Льва Толстого в «Альберте».  Сергей Дрозд был несомненным негласным лидером в части. К нему прислушивались, его мнение ценил начальник штаба и готовил его на свое место. В гарнизоне к начальнику командного пункта относились всяк по своему, но в основном принимали его, как эталонный образец советского офицера. Тем более, что Дрозд возглавлял партийную организацию части. Умный, грамотный, вежливый, профессионал своего дела. Что может быть лучше этой характеристики, о которой парторгу не раз говорил замполит.

Дрозд, увлекаясь классической русской литературой девятнадцатого века, часто говорил друзьям, что родился не в тот век, и не в то время. Зачитывался Львом Толстым, и мечтал о «несомненной вере в возможность невозможного счастья». Но дальше начальника штаба в карьерной лестнице этой части себя не видел. Когда-то в юности он мечтал о генеральских погонах, но действительность, бойцы и полигоны, стрельбы и дежурства очень быстро поставили его на место. Майорские погоны были его ближайшей мечтой, а за подполковника предстояло бороться еще не один год.

В прошлом веке ситуацию сегодняшней бани невозможно было представить. По мнению Дрозда, один из двоих сегодняшних мужчин должен был бороться за честь дамы. Николай по его мнению, похоже, трусил, сидел-молчал, значит, он, Сергей, должен оказаться на высоте и защитить свою и ее честь, оскорбленную командировочным, случайно забредшим в эту глухомань. Дрозд думал, прикидывал, пил рюмку за рюмкой, стараясь уловить ускользающую идею о защите чести, всё больше молчал в разговорах, и ждал момента, чтобы проявить себя тем русским офицером, о достоинстве которого он читал в художественной литературе и мечтал оказаться в ситуации дуэлянта в отечественной классике.

Пока в голове бродили одному ему известные мысли, компания допивала спирт и водку, которую принесли в баню. Настала очередь бутылки портвейна, которую оставила Раиса, как встал молчаливый Вреж, захотел сказать тост, заикнулся и сел, махнув обреченно рукой.

- Давайте выпьем за женщин, забыли мы о них, — с большим трудом поднялся могучий Геннадий. — За офицерских жен! Помните, как у Долматовского:

«Низко кланяюсь вам,

Офицерские жены.

Это слово от сердца,

Поклон до земли…»

В эту минуту поднялся такой же нетрезвый Николай и продолжил:

«Неподкупную верность

В кольцо обороны,

Вы, как …»

Он замялся и не мог вспомнить слова, посмотрел вокруг в глаза товарищей, а те не могли слов вспомнить, так как клевали носом. Его взгляд перехватил Дрозд, напившийся за два дня так, как давно себе не позволял. Гнев, мучивший его весь вечер, вырвался наружу неожиданно для него самого.

- О какой верности ты говоришь, капитан?! Ты меня подставить хочешь?! Якобы, я изменяю! А по роже давно не получал?! — Сергей протянул руку и наотмашь ударил по лицу Николая. Как пощечина прозвучал этот вызов и Звездин кинулся навстречу сопернику. Их принялись разнимать Кузьмич и Эдуард. — К барьеру, скотина! Сегодня же! Деремся на пистолетах!

Дрозда было невозможно никому остановить, все, что в нем накипело вчера и сегодня, уже нарывало гнойной язвой, и вот она резко прорвалась. Сергея с трудом оттащили в одну сторону, Николая — в другую. Кузьмич больше других пытался восстановить порядок и все причитал:

- Вы что, мужики, вы что! С ума тронулись? Какая дуэль в двадцатом веке?

- Обычная, мужская игра в рулетку на пятьдесят шагов. — Геннадию идея стрельбы понравилась, и он накалял страсти. — Пистолеты я обеспечу. Секундантов назначим!

Через полчаса препирательств и советов, крика и обид, пришли к выводу, что секундантом Звездина будет Вреж, а у Дрозда — Эдуард. Стреляться они будут на рассвете, через пятнадцать минут на опушке леса по дороге к городу. Кузьмич, как фельдшер части возьмет на себя роль врача.

 14

 - Что за чертовщина? Кому нужна эта стрельба? — думал Звездин, прислонившись к стволу лиственницы. Хмель на свежем воздухе его покидал быстро.  – Отказаться? Не по мужски как-то… Извиниться? А что было-то, и не сообразишь… Главное, без трупов обойтись.

Перед ним высчитывал шаги Эдуард Дмитриевич, Геннадий осматривал пистолеты и закладывал в каждый по одному патрону. Галстук стоял рядом, делал выразительные армянские глаза и молча посматривал на дуэлянтов. Алексей лежал рядом на влажной от утренней росы траве и нечленораздельно мычал. Его развело сильнее всех и Кузьмичу стоило больших усилий не приводить его в чувство, а просто уложить спать.

- Прикорни, милок, прикорни. Скоро очухаешься.

Заложив руки за спину, Дрозд ходил широкими шагами в противоположном конце поляны, немного пошатываясь, У него не пропал азарт, желание стреляться охватило его во чтобы то ни стало. Как наваждение преследовало всё это раннее утро.

- Дурак ты, Серега, — говорил ему Эдуард. — Что и кому ты решил доказать?

- Не зуди. Лучше проверь оружие. Ты же знаток! — Дрозд хотел остаться на минуту наедине с собой, но пьяные мысли наскакивали друг на друга, мешая сосредоточиться.

Первые лучи солнца покрасили верхушки деревьев. Шуршала высокая трава, и трещали под ногами мелкие ветки. Лесные птицы выводили свои утренние мелодии, не стесняясь суетившихся рядом офицеров. Где-то вдалеке за городом прошел скорый поезд и мерным стуком колес разрядил природную палитру звуков.

- К барьеру! — скомандовал Геннадий, как будто он каждый день организовывал дуэли.

Николай и Сергей стали напротив друг друга на расстоянии метров семидесяти. Впереди них торчали воткнутые в землю колья, имитируя  традиционные барьеры.

Николай жевал молодую травинку и держал пистолет в правой руке. Он стоял в своей полевой форме одежды, в небрежно распахнутой гимнастерке, и всем своим видом выражал абсолютное спокойствие. Как в картах, играя с Кузьмичем и Галстуком.

Сергей в парадной форме, в кителе, застегнутом на все пуговицы с майорскими погонами на плечах, возвышался напротив. Он казался еще выше благодаря фуражке с высокой тульей, которая удлиняла и так не короткую фигуру. Он перекладывал ПМ из руки в руку, явно волнуясь.

- Сходитесь, — прозвенел голос Геннадия в утреннем лесу.

Несколько шагов до барьера Дрозд прошел быстро, как на плацу при докладе командиру части, остановился на мгновение, и навел ствол пистолета на противника. Желание уничтожить его сею же минуту, уложить на землю, всадить пулю в сердце, жгло под ложечкой и поддерживало твердость духа. Сергей быстро прицелился и нажал на курок. Через мгновение, когда расселялся дым после выстрела, и эхо унесло гулкий хлопок в чащу леса, Звездин, как стоял на двух ногах, так и остался в той же спокойной позе.

Дрозд мгновенно протрезвел. В нем появилось чувство страха, мурашки от испуга побежали по телу: «Что же будет, когда Антон Петрович узнает о сегодняшней дуэлей? Пиво с ума сойдет. Это же точная парткомиссия!  Разжалуют к чертям! А что скажет жена о его безрассудном проступке? Раиса не первая и не последняя женщина в жизни…» — Застучало гулко сердце, намекая, что судьба его обделила, он не вечен, и мысли, сменяя одна другую, понеслись в похмельной голове. – «Глупо, как глупо все получилось! Теперь лучше всего умереть. Пусть стреляет, этот Звездин…»

Стрелял Николай лучше всех в округе, был призером множества спартакиад, с детства ходил на охоту с дедом. Природная уверенность и спокойствие при стрельбе, как качество воина-стрелка давали ему силу и сдерживали гнев. Он, как будто не слышал команд Геннадия, не тронулся с места и не сделал ни шага вперед.

Не понимая в полной мере цель сегодняшней дуэли, навязанной Дроздом, он допускал нелепость стрельбы, и возможность попадания в него с пятидесяти метров, помнил банальную фразу «пуля-дура», надеялся на случай и ждал выстрела или осечки.

 Выстрел Сергея прозвучал всё равно неожиданно. Под левой рукой пролетела пуля, чуть задев руку на уровне груди, и пробив насквозь левый рукав распахнутой гимнастерки.

Выстрел Звездина огорчил. Все-таки мысль о том, что дуэль — обычная игра взрослых мальчиков, его не покидала. Он надеялся, что Дрозд облагоразумится. А тут…

Закапала кровь на траву, Кузьмич приподнялся, как борзая собака на дичь, и внимательно посмотрел на Николая.

Захотелось покапризничать, наказать щегла. Или Дрозда, как звали соперника. Кураж, с которым Звездин в свое время нырял в Иртыш, и плыл по течению пять километров, появился вновь. Он вспомнил, как молодым командиром полка, только нацепившим майорские звезды, он столкнулся с хамством и наглостью проверяющих, которые требовали мзду за ни за что. И это он таранил трех пьяных подполковников из оперативного отдела дивизии в ресторане сознательно, желая увидеть трусливые лица, сдутую с них штабную спесь, трясущиеся руки и ноги.

Когда-то дед учил Николая бить белку в глаз, чтобы сохранить шкурку. Сегодня он вспомнил эти уроки, которые не прошли даром. Звездин прицелился, взял на мушку кокарду Дрозда и положил палец на курок. Он прекрасно видел, как Сергей закрыл глаза от страха, чувствовал страх дуэлянта.

Желания убивать не было.

Приняв чуть выше звезды, чтобы рикошет не увел вниз, в голову, Николай плавно нажал на курок.

Пуля попала в верхнюю часть кокарды и сбила напрочь фуражку с головы Дрозда, хлопок от выстрела прозвучал в утренней тишине, как гонг на ринге и, казалось, заткнул уши всех, кто находился на поляне.

Дрозд упал.

 15

 Прошло время. Скрыть дуэль между офицерами не удалось. Дрозд выжил. Пуля попала ему в верхнюю часть кокарды и пронеслась над головой сквозь фуражку. Его оставили в звании майора, но понизили в должности. Не обошлось и без строго партийного взыскания.

Звездин отсидел десять суток на гарнизонной гауптвахте, его перевели в другую дивизию и вскоре уволили в запас капитаном. В гарнизоне долго судачили о том, что послужило причиной мужской ссоры, которая довела до дуэли, придумывали байки одна кручи другой о событиях на  небольшой поляне невдалеке от КПП удаленной ракетной части.

В советских вооруженных силах дуэли на пистолетах были редким событием. Как и стрельба из охотничьих ружей, карабинов, тараны танками или самолетами. Начальники всех степеней пытались скрыть реальную суть событий, которые портили показатели успеваемости, ломали советские стереотипы и мешали, в конечном итоге, получить начальнику очередное воинское звание или командиру — новую более высокую должность вовремя.

Так командир дивизии, где случилась офицерская дуэль, был отправлен на пенсию раньше, чем ему хотелось. Подполковник Подлетный — начальник штаба части, где служил майор Дрозд, не мог получить воинское звание полковника до самого окончания военной службы и чихвостил своего подчиненного все оставшиеся годы, что они служили вместе. Командиру батареи, где служил капитан Звездин до дуэли, не разрешили поступить в военно-инженерную академию, и долгие два года ему пришлось доказывать, что он достоин продвижения по службе.

Лучше всех сложилась судьба у Раисы. Она не долго переживала о случившимся. А потом и вовсе перестала. Сергей так и не позвал ее под венец, а в гарнизоне женщины отнеслись к ней еще с большой долей зависти: как же два мужика из-за нее стрелялись на пистолетах. Один был ранен, а другой серьезно пострадал в командно-политических баталиях. Даже в книгах и журналах не писали о подобных поступках, а по радио и телевизору рассказывали о дуэлях только русского офицерства, которое всё давно за кордоном или погибло в рубках гражданской войны начала двадцатого века.

После увольнения из Вооруженых Сил, Звездин написал письмо Раисе и позвал к себе. Пенсия, мол, есть. Участок в шесть соток имеется. Можно жить и радоваться вместе судьбе, которая их свела на пару ночей в далеком таежном гарнизоне.

Раиса не спала ночь, переживала, думала о неожиданном предложении последнего «её мужчины», на утро села в поезд и уехала к Николаю. Жизнь сложилась. Все у них пошло так, как только можно было мечтать женщине-вдове, с чистыми и светлыми взглядами на окружающий мир. Обжилась, съездила назад в гарнизон и забрала свои вещи, переселилась в пятиэтажную «хрущевку». Стала жить в совершенно незнакомом городе, где рядом был любимый мужчина, устроилась там на работу.

- Все, как у людей! — Любила говорить Раиса при случае и без него. Когда покупала сервант, а потом хрусталь в него. Когда провожала мужа на работу и встречала вкусным ужином. Причитала про себя. — Ой, повезло бабе…

Ее сын — Николай младший — полюбил Звездина, как родного отца. И тот не чаял души в приемном ребенке. Они проводили вместе столько времени, сколько не доставало младшему без отца, и старшему без сына. Ходили вместе на рыбалку, занимались спортом, и, конечно же, охотились. Сложно было научиться стрелять по таежному, но месяцы тренировки дали себя знать: не так, конечно, как новый отец, но вполне прилично Николай стрелял уток и зайца, любил охотиться вместе и рассказывать байки, возвращаясь домой. Как и прежде, они заканчивались традиционным восклицанием ушедшего скоро в иной мир деда: «Жизнь — огурчик!»

 16

 Алену Николаевну Звездину направили в удаленный таежный поселок на должность участкового врача. После медицинского института она совсем не хотела оставаться в аспирантуре, куда ее сватали педагоги родного факультета. Хотелось  окунуться в настоящую работу, попробовать свои силы, быть ближе к людям, лечить больных, а не писать книги о том, как ихь надо лечить.

На вокзале Алену встретила женщина пред пенсионного возраста с нарисованной на бумаге табличкой «Ждем врача». Она оказалась медсестрой, которая долгие годы работала в этом поселке и пережила трех врачей: первая вышла замуж за офицера, потом ушла в декрет и из него не вернулась. Вторым врачом на веку Татьяны Вадимовны, именно так представилась медицинская сестра Алене, оказался мужчина. Он запил так, как часто в нашей стране уходят в иную жизнь пьющие, стал алкоголиком, пропал в тайге, и никто не мог найти его следов, как ни старались. Дольше всех на этом рабочем месте пробыл последний врач: женщина из соседней области приехала по распределению, с упоением работала, обзавелась семьей, детьми, никуда не хотела уезжать из поселка, к ней все привыкли, полюбили, и пациенты называли ее не иначе, как наш доктор. К сожалению, три месяца назад она скончалась совсем неожиданно. Редкий для ее возраста трансмуральный инфаркт в одночасье лишил  жизни женщину в неполные пятьдесят лет.

Все это рассказала Татьяна Вадимовна по дороге в местную больницу, вернее медицинский пункт, рассчитанный на врача и медсестру. Реформирование медицинских учреждений в начале 21 века шло быстрее, чем предполагалось. Как в былые времена, пятилетку творили в три года, так и местные чиновники ускорили все мыслимые и немыслимые процессы, не задумываясь о качестве жизни, состоянии здоровья и судьбах людей в районе.

- Куда поселить вас, Алена Николаевна? Ума не приложу…

- Мне в районе главврач сказал, что здесь гостиница есть…

- Это не здесь, а в гарнизоне. И не сейчас, а сто лет назад. Там, в ракетной части прежде был холостячник. Всех принимали: командированных, молодые семьи, лейтенантиков. Да когда это было… Сгорел  холостячник, сгорел… Одни головешки остались. Еле расселили всех погорельцев. Слава богу, не погиб никто. Но живут по домам, люди добрые пригрели, компенсации военным платят…

- Что ж делать? Может быть, я пока в медпункте поживу, а там время покажет?! Я неприхотливый человек.

- Может быть, может быть…

Они подошли к медицинскому пункту. Невысокий сруб из черных бревен напоминал скорее баню, где топят по-черному, чем жилое помещение. За дверью, которую открыла Татьяна Вадимовна, их встретил запах валерьянки и несколько дверей. Одна в кабинет врача, вторая в смотровую, где обитала медсестра, и третья в кладовую, где хранились лекарства, клизмы, старые тонометры, стоматологический аппарат, который выписал еще четверть века врач-алкоголик…

Спать можно было только на топчане в кабинете врача.

- А что! — Улыбнулась Алена Николаевна, — ничего страшного. Ближе к работе — здоровее пациенты!

 17

 Пошли день за днем рабочие будни молодого врача. Как первые, так и последующие пациенты, получали свои рецепты, направления в больницу — в соседний более населенный пункт, где в советские времена возвели двухэтажный медицинский корпус. Жаль только, что связь с этой больницей была по железной дороге, где поезд ходил только раз в сутки. Вот почему и не выжила после инфаркта последний врач. Не было возможности вовремя привезти, сделать стентирование или шунтирование, или, по крайней мере, оказать более квалифицированную медицинскую помощь в стационаре.

Алена это поняла со временем, а пока постепенно входила в должность, знакомилась с жителями поселка, выходила в люди: на воскресный рынок, к местным коммерческим палаткам, в баню.

Одно время зачастил к ней капитан из местной воинской части. Сначала справку попросил о состоянии здоровья, якобы для бассейна. Потом, когда сдал анализы, и получил бумажку, пришел под конец рабочего дня и пригласил на свидание.

- И куда вы меня поведете? — серьезным тоном спросила Алена, хотя самой очень хотелось забытого общения со сверстниками, вечеринок или пикников, походов в кино или дискотеку. Она смотрела на офицера, который в этот раз пришел в обычной рубашке с короткими рукавами, синих джинсах и кроссовках. Небольшого роста крепкий парень вызывал у нее симпатию своей скромностью, немногословием, открытым взглядом. Оставалось узнать  его поближе.

- Я вас в гости к себе поведу, — просто ответил он, не глядя в глаза.

- Сразу к себе домой?! Не слишком ли смело, товарищ капитан? — Алёна опешила от такого предложения. Погулять вдвоем вдоль центральной улицы, пойти в клуб на дискотеку она себе представляла, а домой? Сразу и одной пойти к незнакомому парню, о котором ей известно только воинское звание, фамилия и результаты анализов, казалось смешно.

- Вы, Алёна Николаевна, не переживайте, — он смотрел ей в глаза. — Это  не я, а моя мама хочет познакомиться.

- Мама, значит, хочет, а вы не хотите?

- Нет! Это я неверно сказал. Я хочу…

- Еще лучше беседа получается! — Алёне нравилось ловить парня на слове, и она с удовольствием подначивала его. — Вы меня хотите?

- Нет. То есть, да. Ой, не то, что вы подумали…

- Егор! Вы уже научились читать женские мысли? Или запутались в своих?

- Алена Николаевна! — спасла ситуацию Татьяна Вадимовна. Она услышала молодые голоса и появилась кстати. — Совсем парня в краску ввели. Его дедушка хорошо помнит вашу фамилию, тысячу раз меня спрашивал того ли Звездина вы родственница или не того, что здесь в свое время подвигов насовершал. Сходите, пообщайтесь. Алексей Семёныч старый совсем, сюда не дойдет. А я тут сама закрою…

- Ведите, кавалер! — Алена призывно взяла под левую руку Егора и отправилась на свидание за три километра. — Я правильно иду с вами? С той стороны? Честь не мешаю отдавать?

- К пустой голове руку не прикладывают. — Он улыбнулся и немного расслабился, — я же сегодня без формы…

 18

 Молва о том, что в посёлке появился новый доктор быстро облетела всех жителей и коснулась гарнизона. О том, что Алёна Николаевна Звездина приветливая и вежливая, но строгая и требовательная, скоро узнали первые же больные, рассказали остальным, и через пару дней с новым доктором здоровались даже незнакомые ей люди.

Алексей Семёнович Никоненко, давно ушедший на пенсию майором запаса, теперь был в отставке. Он услышал фамилию приезжего врача недавно, от своего внука Егора. Расспрашивал, как выглядит молодой врач, как говорит, что собой представляет. И так ему захотелось хоть краем глаза увидеть юную Звездину, что уговорил он внука, послал за доктором и пригласил домой.

С тех памятных событий дуэли в дальнем гарнизоне никого не осталось в радиусе тысячи километров. Командование части давно уволилось и разъехалось на пенсию, остальные офицеры поувольнялись с годами кто куда, или отправились искать лучшую судьбу в других местах необъятной страны. В девяностые годы одни расстались с жизнью в кавказских войнах, другие попали в бандитские разборки. Эдуард и Кузьмич померли с годами, Геннадий уехал в Израиль, родословная жены помогла найти ему новую родину. Сергей Дрозд запил после увольнения в запас и за пару лет ушел туда, куда мечтал отправить своего визави у таежного барьера. Вспоминать мифы о прошлой жизни, рассказывать байки о сослуживцах, Алексей мог долгие годы на пенсии, собираясь с ровесниками в гаражах, в местной бане или на охоте. Но после кончины жены, которая держала его под каблуком не один десяток лет, Никоненко  занемог, ушел от знакомых, потом слег и не появлялся в поселке несколько лет подряд.

С утра до вечера он сидел на скамейке у своего полуразрушенного ДОСа, в который приехал более полувека назад молодым лейтенантом. Никакие попытки организовать здесь ремонт, или переехать в другой город на новое место жизни, ни к чему не привели. В какой-то момент он смирился и ждал обычного конца, как и все те, кто прожил длинную жизнь и ждал встречи со сверстниками, покинувшими его намного раньше. Скрашивала последние дни невестка, которая сама недавно ушла на пенсию, подарила внука, сумевшего продолжить военную династию. Егор окончил военное училище, отслужил несколько лет на Урале и сумел, с помощью старых связей деда перебраться в родные места на спокойную, но бесперспективную должность.

- Дед, привет! Смотри, кого я тебе привел… — У входа к подъезду ДОСа, где стояла скамейка, сколоченная на века, появилась миловидная девушка с черными, коротко обрезанными волосами, ее широко распахнутые глаза смотрели на старика с огоньком любопытства. Стройная фигура, длинные ноги, открытый сарафан, не вызывали былых желаний, но привлекал взгляд, который заставил с трудом подняться со скамейки и протянуть руку. — Это Алёна Николаевна Звездина, о которой я тебе рассказывал.

- Какая красавица! — Алексей нацепил очки на переносицу. — Наверное, из телевизора и прямо к нам?!

Он медленно сел на скамейку и принялся похлопывать себя по коленям, охать и ахать по случаю встречи. Потом вдруг неожиданно спросил, как будто и сам того не ожидая.

- А вы, Алена, часом, не Колина внучка?!

 19

 - А чья же еще?! — лукаво улыбнулась Алена и села рядом на скамейку. Три километра вдоль леса, пусть и в приятной компании,  с забавным и сдержанным собеседником, привели к заурядной усталости. Ноги ныли, хотелось выпить воды, в горле сушило. — Если отца Колей звали, значит я -Николаевна!

- А дедушку вашего не Николаем звали случайно? В этих местах он не бывал прежде? — Алексей Семенович задавал один вопрос за другим, как на экзамене. Ему очень хотелось узнать, родня ли эта девушка его училищному товарищу или просто однофамилица.

- Дед, это не прилично! — не удержался Егор. — В кои веки приходит к тебе в гости молодая девушка, а ты её пытаешь, как гестаповец на допросе. Лучше бы своим коронным квасом напоил.

- Скажешь тоже, гестаповец. Обычная беседа пожилых и молодых, — майор запаса пошел на платяную. Он прекрасно понимал, что ведет себя не очень прилично и поддержал позицию внука. – Светочка, принеси нам квасу.

Из дома немолодая женщина, похожая на Егора. Не трудно было догадаться, что в этой семье всё вращается вокруг любимого сына и внука. Она улыбнулась Алене, угостила квасом, который, как нельзя, кстати, пришелся всей компании. Пошел обычный разговор о погоде, работе, телепередачах.

Наблюдая, как складывается жизнь у молодого поколения, Алексей Семенович остро переживал за юных современников и своих ровесников, искал компромисс в этой бурной жизни начала двадцать первого века и часто терялся в рассуждениях о её смысле.

- Мы фотографировались, — рассуждал Алексей Семёнович, — вы фоткаетесь. Мы читали книги, вы смотрите ток-шоу. Мы пели под гитару, вы — под фанеру. Мы встречались, вы тусуетесь. Мы общались живьем, вы живете в интернете. Мы любили, вы занимаетесь сексом. Мы выбирали лучших, вы — богатых. Мы жили коллективизмом, вы — эгоизмом. У нас рулила партия, у вас — доллар. Мы увлекались романтикой, вы — бабками. Мы ездили на трамваях, вы — на автомобилях. Мы уважали старших, вы — сильных. Мы ценили верность, вы — бриллианты. Мы славили мать-героиню, вы — трехсоттысячниц. Мы попадали за сорванный колосок в тюрьму на 5 лет, вы за украденный миллион — на месяц. Мы защищали Отечество по призыву, вы служите по  контракту.  Мы были октябрятами, пионерами, комсомольцами; вы — толпой. Мы воспитывали детей всем миром, вы запрещаете чужому человеку подходить к своему ребенку. Мы были тружениками, вы — бизнесмены. Мы хотели стать летчиками и космонавтами, вы копирайтерами, фрила́нсерами и хед-хантерами. И не воговоришь. Молчаливое и спокойное поколение сменили люди-буквы: х, у, z. Это сравнение можно вести бесконечно, но вывод простой и грустный: живу я с другими людьми в чужой стране! Благо, осталось не долго.

- Дед, не надо ныть! – Егор отпил глоток кваса и посмотрел на Алёну. — В каждом поколении есть разные люди. Не вали всех в одну кучу.

Алексей Семенович выдохнул свои переживания и предложил Алёне посмотреть семейный альбом. Он решил не пытать девушку, а показать училищные фотографии с Николаем Звездиным. Расчет был прост: узнает, значит, она – родственница товарища, не узнает, так нечего и спрашивать.

Алёна легко согласилась. Обычное любопытство может помочь ответить на любые вопросы, а на женские — в особенности. Через несколько страниц, она придержала руку Егора, который показывал ей альбом.

-  Минуточку… Откуда у вас эта фотография? – на странице был приклеен снимок, где двое молодых парней в военной форме стояли обнявшись и смеялись в объектив. Это в увольнении на третьем курсе Николай и Алексей сфотографировались вдвоем, и каждый долгие годы хранил свою фотографию в семейном альбоме.

- А что? – лукаво улыбнулся полысевший совсем Алексей Семёнович. – Кто-то тебе здесь знаком? Слева это я…

- А справа – мой дед. Николай Звездин.

- Что я говорил? А? Не верили мне, семейка! Чуял я, что родственница она Колькина! – Алексей Семёнович и обрадовался, и растрогался. Он обнял Алёну, заглядывая в глаза и размазывая по щекам свои слезы радости. – Вот ты какая! Красавица! Расскажи о своих-то, расскажи. Как там Николай, Как Раиса?

 20

 - Знаешь. Как сейчас нашу часть называют? Ягодно-грибной, лесо-пушной с нелегким зенитно-ракетным прошлым. Вот как! — Алексей Семенович был рад узнать, что хорошо сложилась жизнь его сокурасника и соседки по гарнизону, опечалился, что Николай Звездин скончался от инфаркта, а его приемный сын Николай, отец Алёны, погиб в Афганистане. Свой родной сынок Никоненко Вовочка тоже не дожил до наших дней, сгубила его водка проклятая, как и друга лучшего — Сережу Дрозда, который после ухода на пенсию все чаще и чаще стал прикладываться к бутылке, сначала с тестем, потом в одиночку. — Вот и остались мы втроем дед, невестка и внук, одни на всем белом свете и совсем не понимаем, куда ведут нас президентские реформы. Одни жиреют, другие хилеют. Гарнизон скадрировали так, что почти никого тут не осталось. Старик причитал, рассказывал о своем житье-бытье, слушал дорогую гостью.

- Что делать. Новое время, новые взгляды и новые реформы. — Алёна отвечала Алексею Семеновичу так уверенно,  как будто она знала перспективы развития всей страны. — У нашего поколения и цели теперь другие: кредит, работа, дом. Кредит, работа, дом. По кругу бегаем и все успеть должны. Мы — поколение ищущих. Ваше поколение на работу бежало, да там и сгорело. У нас иная дорога: найти работу и не потерять. Слышали, как теперь говорят: главное не мобильный иметь телефон, а рабочий.

- Алёна, — спросила Светлана Сергеевна — мать Егора — в тот момент, когда в комнате возникла непреднамеренная пауза, — почему вы приехали именно в наш город? Или по распределению?

- Бабушка столько интересного про эти места рассказывала… Тут ее молодость прошла… Тут деда она встретила…

- А что с Раисой? Жива ли?

- Жива! Только вот диабет замучил, располнела вся. Память слабеет. Сидит целыми днями дома, и с племяшами возится. У меня еще брат есть, а у него двойня. «Не жизнь — огурчик!» — как любил повторять папка.

За окном быстро темнело, но Светлана Сергеевна наладила чай с вареньем, принесла картошки вареной с солеными огурцами, нарезала хлеб. Домашний аромат семейного ужина, от которого Алена стала потихоньку отвыкать, ночуя в медпункте на топчане, не дал сил отказаться от приглашения, и она с удовольствием села за стол напротив Егора.

Алексей Семеныч расположился рядом, громко ел, крошки летели мимо его практически беззубого рта, а Светлана Сергеевна тихо и незаметно успевала помогать старику, класть лакомые кусочки Алене, подкладывать побольше сыну. В какой-то момент села к ним сама, выпила рюмочку наливки и вытерла платком уголок глаза — слеза навернулась совсем неожиданно.

  — Гляжу я на вас, детки… Такая красивая пара. Поженились бы, что ли?! Мне внуков нарожали…

- Мам. Ты что?! — Егор совсем не ожидал от своей молчаливой и спокойной матери таких слов. Он считал себя сдержанным, но вполне способным принимать самостоятельные решения. На майорской должности, командуя подчиненными, он считался требовательным и уравновешенным командиром.

- А что? У нас на весь гарнизон ни одной девки хорошей не осталось. А в поселке, что были, все в столицу уехали, — поддержал невестку Алексей Семенович.

- Это вы меня без меня сосватать решили? — Егор больше делал вид, что сердится, а сам нет-нет, да поглядывал на Алену.

Она спокойно дожевала, посмотрела на потенциального жениха, его родственников и говорит:

- А что? И пойду! У вас с жилплощадью как? Покажите ка мне свои хоромы? — способность иронизировать, подначивать, искать авантюры ей досталась, похоже, от отца. Она видела, что засиделось в этот вечер неожиданно надолго. Идти домой одну ее не отправят: за окном уже с полчаса стучали мерные капли дождя по подоконнику. Ночевать придется здесь. Она посмотрела на Егора. — Так покажете?

- Конечно, Алёна, конечно, — видя смущение сына, Светлана Сергеевна повела показывать комнату за комнатой. Две квартиры рядом Никоненко и Дрозда давно перепланировались. Еще лет пятнадцать назад они прорубили в одной из стен дверь, чтобы легче в гости собираться родне, и теперь, жили вместе. В дальней небольшой комнате с большим окошком стоял сервант. Такие в семидесятые годы у всей страны, наверное, были и указывали на определенный достаток хозяев. Алёна подошла к нему, ласково провела рукой. Такой же стоял дома у Звездиных. Она вздохнула и подняла голову. На подоконнике стояли горшки с геранью, белые кружевные занавески накрахмалены так же, как дома у бабушки. На видном месте лежала офицерская фуражка с высокой тульей. Алена взяла в руки головной убор и увидела отбитый сверху кусочек кокарды и сквозное отверстие наверху.

- Эта фуражка жизнь спасла моему отцу, — сказала немного взволнованно Светлана Сергеевна. — Я совсем маленькая девочка была, когда в нашем гарнизоне дуэль была.

- Не с моим ли дедом ваш отец стрелялся? — Громко и чуть насмешливо сказала Алена, положила фуражку и направилась к столу, где Егор помогал деду подняться.

- И тебе дома рассказали эту байку? Вранье все! И ты поверила? — Егор искренне возмущается. Он был хорошо начитан, ходил в стрелковый тир, которым на пенсии заведовал замполит части.  Много общался с солдатами и офицерами гарнизона, его представления о жизни носили несколько пафосный характер и привели в свое время в армию. — Не могли советские офицеры стрелять друг в друга.

- Это почему? — удивилась Алена. Она, в отличие от Егора не сильно верила в коммунистические идеи родителей. Смотрела голливудские фильмы, пару раз ездила в туристическую поездку за границу и наслушалась много противоречивых идей.

- Партийная совесть им не позволяла!

- И секса у них не было, и размножались они грязным, отвратительным, уродливым поступком, как поговаривал Лев Толстой!

- В жизни ты, похоже, непредсказуема и коварна, как огурец с горькой попкой.

- Не обязательно коварной. Огурцу, с горькой попкой, её просто отрезают.

Светлана Сергеевна крутила головой то в одну сторону, то в другую. Видела, как начинает заводиться ее сын, и хотела миролюбиво закончить сегодняшние посиделки словесных дуэлянтов.

- Дети не спорьте! Спать пора. Я Алене постелила в Сережиной комнате. И тепло и воздух чистый от окошка.

 21

 Алена лежала в темной комнате на перине, брошенной на огромную кровать с металлической сеткой и массивными резными шариками по углам. За окном моросил мелкий дождь, и под мерную мелодию капель по стеклу она представляла свою будущую жизнь.

«У меня будут такие же большие, прикрытые ажурной тюлью окна в зале, и белый румынский гарнитур, как я видела в мебельном магазине. Нет, белого цвета хватает в больнице, лучше пусть будет слоновой кости. Обязательно два кожаных кресла и огромный диван с высокими подлокотниками. Я забиралась бы на него с ногами и читала под неярким светом абажура… нет! Смотрела бы фильмы-оскараносцы. — Алена уже сейчас скачала себе на флешку файл с перечнем лучших мировых фильмов и ждала исполнения своей мечты. – В кухне — ничего лишнего. Только барная стойка и небольшой раздвижной стол. Я же не одна буду там жить, а с семьей, детьми и мужем. Кстати, здорово меня сегодня сватали! А какой Егор горячий. Так возмущался по поводу простой дуэли… А сам робкий. Смотрит влюбленными глазами и молчит. Решительности никакой. Еле уговорил сюда прийти. И, похоже, не зря…»

Алёна прислушивалась к легкому шороху за спиной и закрыла глаза. Только длинные ее ресницы трепетали от легкого дуновения.

В доме Никоненко еще долго ворочался старик. Бессонницу ему лечила наливка из местной ягоды и душистый квас, а больные ревматизмом ноги, похоже, уже не поддавались лечению. Светлана Сергеевна легко и быстро убрала со стола, Егор ей помог с посудой, пожелали спокойной ночи, и каждый ушел спать в свою комнату.

Телевизор за стенкой матери рассказывал очередные криминальные новости, дождь навевал сон, но в голове капитана ракетных войск крутились шальные мысли, он ворочался с боку на бок, вспоминал веселые глаза Алёны, её красивую шейку цвета нежного персика, ровные ряды аккуратных, как жемчужное ожерелье, белых зубов под алыми чуть припухшими губами, к которым хотелось прикоснуться… Так же, как и к стройным высоким ногам с красивыми коленками. Егор помнил со школы девочку из параллельного класса с такими ножками спортсменки. Если бы сегодня пришлось выбирать «мисс легкая атлетика», он, не задумываясь, проголосовал бы за такие изящные ножки с тонкими щиколотками под светлыми колготками.

- Так бы и впился в нее, исцеловал бы всю до последней клеточки… Такая шикарная грудь… Интересно, третий размер или второй? Наверное, у нее широкая ареола у каждого сосочка… Эк!… А как волосы пахнут! Это точно не лосьон и не духи, такого запаха в поселке и гарнизоне никогда не бывало… — Егор принялся фантазировать и представлять, как тихо войдет в комнату, они вместе будут целоваться, потом он ее возьмет сильно, напористо. И не один раз! Как в изнеможении они будут лежать, раскинув руки во все стороны, как… Тут он перестал мечтать и решил осуществить свои замыслы прямо сейчас, когда дед и мать ничего не слышат, спят в дальних комнатах, в доме полная тишина (даже комаров из-за дождя не слышно!), когда несколько шагов разделяют его от девушки, которая ему бесконечно понравилась. Он привел ее сюда не столько по зову матери и деда, сколько от желания побыть рядом, нечаянно к ней прикоснуться, услышать томный аромат тела, лечь в одну постель, обнять…

Егор тихо встал и, не одевая тапочек, босиком пошел к комнате, где ночевала желанная гостья. Нечаянно громко скрипнула третья от двери половица. Сколько раз он обещал забить этот треклятый гвоздь или поменять его на шуруп!

Но никто, кажется, этот скрип не услышал. Дед храпел, мать была увлечена телевизором. Егор с трясущимися коленями, холодным потом на лбу, тихонько приоткрыл дверь в комнату Алёны. Девушка лежала на спине с закрытыми глазами и дышала высокой грудью, легкое одеяло прикрывало ее практически всю, только правая нога почти полностью распласталась своими грациозными линиями под светом уличного фонаря, который светил неустанно тёмной ночью прямо в окно.

У Егора бешено заколотилось сердце, перехватило дыхание. Девушка, которую он полюбил (по крайней мере, такое чувство его не покидало весь день), которую страстно желал весь вечер, сладко спала, прикрывшись густыми ресницами на расстоянии всего лишь вытянутой руки.

Ему до изнеможения захотелось к ней прикоснуться. Егор протянул ладошку и нежно-нежно провел по маленьким, тоненьким, совсем не видимым волоскам на коже Алены. Это бархатное прикосновение мог почувствовать не только он, и потому Егор резко отдернул руку. Алая краска бросилась ему в лицо, почему-то стало очень-очень стыдно и «развратный романтик», как он себя назвал в это мгновение, ринулся в свою комнату.

Алена открыла глаза. Она не спала, молча ждала, но ждала совершенно другого развития событий, надеялась, что он сядет рядом, они поговорят наедине, без стариков, Егор возьмет ее за руку, поцелует ее, может быть и не один раз, а потом… А потом будь, что будет!

Расстроенная, она закуталась с головой под одеяло, слезы обиды неожиданно брызнули из ее глаз, Алена зарыдала и только через час заснула. Заснула так, как спят обиженные дети, которые не получили желанный подарок.

 13 апреля 2016 года