Куча

 Рассказ

Окно задрожало от настойчивого стука, который монотонно, как дятел — песню, посылал кто-то с наружи. Лёжа под одеялом, в первый, случайно выпавший осенний выходной, я совсем не желал покидать теплый и мягкий рай под байковым одеялом. Стук в окно — совсем не звонок по телефону, когда тебя вызывают по боевой тревоге, или в случае ЧП, внезапность которого объяснить или предсказать невозможно.

Задребезжало стекло.

Я перевернулся на левый бок, стараясь устраниться от чужой назойливости, но взгляд остановился на удивительно голубом небе в открытой форточке, а следом упал на стрелки часов. Будильник на столе показывал половину двенадцатого.  Спать до полудня командиру батареи в зенитно-ракетном дивизионе на первой линии? Такое событие не казалось сказкой только первокурснику военного училища. Сон улетел в никуда сам собой, и я вскочил  на кровати, как курсант от крика старшины «Рота, подъём!».

В окно, и правда, заглядывал старшина соседней батареи, невысокий плотного строения белорус, чем-то напоминавший гриб-боровик. Он перестал стучать в окно и кивнул головой на дверь.

- Здорово, комбат! — привычно веселым тоном забасил прапорщик в приоткрытую щель. Осеннюю прохладу впускать в дом не хотелось вовсе, а отказать сослуживцу, настойчиво зовущему в осеннюю солнечную ширь, казалось зазорным. — Мы же вчера собирались на рыбалку. Забыл, чи шо? Я полчаса стучу тобе!

- Извини, старшина! Сон разморил, как после бодуна… — Я нашел в себе силы выйти в предбанник, и тут же понял, что сны не вернешь окончательно. — Через десять минут буду готов!

И правда, вчера мы договорились пойти на катере в сторону вулканов и собрать икры лосося столько, сколько душа пожелает. Внезапный выходной, разрешение командира дивизиона, отсутствие мероприятий замполита и ощущение собственной свободы попадают так редко, как зеро в рулетке. Я быстро оделся, глотнул на ходу кружку чая с бутербродом, бросил в рюкзак тушенку и сгущенку, и вышел из дома в неуставной кожаной куртке на меху, с рюкзаком и ружьем за спиной. Оружие никогда в сопках не мешает, даже если вы собрались на рыбалку.

У поворота к бухте стоял БТР. Рядом курили попутчики в предстоящем путешествии и ждали меня, как старшего по званию. Ситуация напрягала не много, так как минута-другая опоздания на Камчатке  воспринималась тем спокойным мгновением, которым готов поделиться с другом любой путешественник на Дальнем Востоке.

Спуск с горы вниз, по сопкам через ручьи — история не из легких. Мастерству и спокойствию нашего водителя — старшего лейтенанта Гриши Иващенко, взводного стартовой батареи — можно было позавидовать. Он уверенно и ловко продирался по узкой, каменистой дороге, шириной часто уже размаха гусениц. В напряжении рук, обостренного внимания, и жуткого покалывания под ложечкой от взгляда на подножье горы прошел целый час спуска к океану: одно неловкое движение водителя и тяжелый тягач мог улететь в бездну с крутого берега вместе с нами.

Чуть размяв затекшие руки и ноги у самого берега, мы подтащили к воде лодку, установили мотор, бросили свои рюкзаки и зачем-то пару совковых лопат. На мой недоуменный взгляд старшина ничего не ответил, а Гриша улыбнулся.

- Не поверишь, комбат! Это весла! – Высокий и немного седой, с широкой добродушной улыбкой одного золотого зуба, этот офицер умудрился два срока пробыть без замены в краю, где год идет за два.

- Да, не может быть!  — я засмеялся в ответ. Что-что, а шутить здесь умели. В этих суровых местах, куда чаще ссылали нерадивых или чересчур самостоятельных солдат и офицеров, только сигареты, брага и анекдоты скрашивали однообразие армейской жизни.

Лодка быстро набрала скорость и под шум мотора маленькая команда рыбаков-любителей отправилась вдоль побережья залива в Тихий океан. Чистое небо с редкими облаками, кучерявившимися у горизонта, солнце с по-летнему теплыми лучами, шум  говорливых сивучей у ближних скал. И сопки, сопки, сопки. Высокие и низкие, покрытые изумрудной зеленью или белоснежным снегом, укутанные низкими облаками или ярко играющие переливом иголок кедрача, они были главным действующим элементом пейзажа над спокойной гладью океана.

 Картина за бортом заметно отличалась от той, что мы привычно наблюдали сверху. На «нашей горе», как все называли место дислокации ракетного дивизиона, у боевых позиций или из окна казармы, кроме тонюсенькой линии горизонта, где живет своей жизнью далекая Америка, и свинцовой поверхности могучего необъятного океана, никто не наблюдал никакого движения внизу. Редко проплывет вдоль берега одна-другая касатка. Иногда стая огромных чаек с криком вырвется вверх и тут же сядет на скалы. Зашевелится в бурю штормовая волна и забурлит у берега. Но это все так далеко… А мы высоко. И часто все пространство между нами и океаном наглухо закрыто туманом, который со стороны напоминает тягучие серые облака.

С катера открывался новый изумительный мир дикой природы, куда не ступала нога человека десятки, а то и сотни лет. Подплывая ближе к берегу, мы видели, как маленькие и большие водопады сливали бурлящие свои воды. Невысокие сопки пестрели разноцветными кронами берез и кедрача. Побережье мелких, не описанных картографами, бухт изобиловало разнообразием рельефа, сочным белым песком или крупным гравием, доступностью причалов или отвесными скалами.

Проплывая одну из бухт, Гриша махнул в её сторону рукой:

- Там стоит памятник погибшим от цунами полвека назад! – крикнул он сквозь грохот мотора. – Это огромный якорь, выброшенный за сотню метров от воды на сушу. Высоко! Только огромная волна могла забросить сто пудов металла на скалу…

В этих местах лучше всего коренным народам. Им на Камчатке легче, что кому бы то ни было. Местным проще  не только выживать, но и радоваться окружающему миру всю свою жизнь, а не только месяц — отпускнику, два года — солдату, или три года службы — офицеру…

Вспомнились два солдатика прошлого призыва. Они были из местных, камчадалы, по фамилиям Куялкут и Кыптыгергын. Интересной мужской внешностью их судьба не обидела. Крепкие фигуры, восточные черты лица с косо вогнутыми, но не очень узкими глазами, спокойствие в рассуждениях, размеренность в движениях. Если у второго парня я учил фамилию несколько дней подряд, то первый вмиг рассказал о своем бытии в этом мире: «Моя мама — чукча, однако. А папа — водитель КАМАЗа. Мы — охотники, однако. Горностая в глаз бьем с первого выстрела!»

И второй солдат оказался довольно расторопным. Как-то иду я проверять караул, а чукчу взял, как разводящего смены, с собой. Он к тому времени получил младшего сержанта, стал командиром расчета. Вдруг этот молчаливый парень мне говорит:

- Не порядок, однако! Солдат в карауле плохо службу несет. На ходу спит!

- Почему ты так считаешь? — спрашиваю его, как провоцирую.

- Смотри, однако, командир, что я с ним делать буду.

Берет этот младший сержант штык-нож и срезает бельевую веревку, что жены офицеров меж домов привязали. Скручивает ее наподобие лассо северо-американских индейцев из фильмов про Чингачгука, и бросает в сторону часового так, что сковывает растерявшегося в темноте солдата, как мумию, связанную плотной веревкой.

Подтаскивает часового ближе к нам, и спокойно так произносит:

- Службу, однако, бдить надо, боец! А не спать, как тюлень на снегу! Америкос прилетит — яйца в Китай улетят. Никто и не спросит: спал часовой, дремал часовой!

Так, в воспоминаниях о службе и любовании пейзажем девственного побережья, пролетело время от нашей бухты Моржовой к подножию Ключевской сопки. Она совсем близко подступила к нам своим снежным очарованием в обрамлении белоснежных  облаков. Пришвартовались мы тихо, плавно вошли в мелкий гравий маленького, но изящного устья речушки без названия. Подтащили моторку повыше, сняли движок, разобрали свои рюкзаки.

После небольшого перекура, выпив для бодрости по стакану браги, все настроились на рыбалку. Перегородить сетью речку, в которую рыба идет косяк за косяком, оказалось не сложно. В огромных сапогах с отворотами почти по пояс, старшина и Иващенко вошли в воду, потихоньку  разворачивая поплавки и сбрасывая якоря, установили сеть у заводи. Я удержал и закрепил на своем берегу оставленный ими конец, насобирал дров для костра, и устроился на огромном бревне, вылизанном солью океана, в ожидании нечаянно забредшей добычи.

Ярко подсвеченные закатом сопки, непролазные залежи кедрача и местной, всего лишь по колено, каменной или, как чаще называли, камчатской березки, радовал глаз. Вокруг валялись выброшенные океаном бревна и пластмассовые поплавки, пустые бочки, части непонятной обшивки кораблей. Между ними, то тут, то там громоздились горы ягоды, похожей на рябину, но как будто перекрученной на мясорубке. Я никак не мог понять происхождение этих черных куч, как не старался.

 В детстве и юности мы ходили с отцом на рыбалку, он научил меня ловить на удочку и закидушку, пару раз мы рыбачили со спиннингом. В Азовском море пришлось разок ходить с топором по мелководью и выбивать изо льда застывшую рыбу – такой рыбалки я нигде больше не встречал. Позже меня научили подчиненные брать мощного судака «на удавку». Этот вид ловли вызывал первобытные ощущения дикаря у воды: многожильный кабель от армейского телефона ТАИ-43 опускался в воду обычной петлей сантиметров 40-50 в диаметре, а второй конец крепился на руке. Я наловчился опускать провод в воду перед судаком, плывущим в лимане и, как только голова рыбины оказывалась в проволочной удавке, резко затягивал петлю прямо под жабрами. Мгновение и рыба трепещется на суше.

 Здесь, на Дальнем Востоке, основными средствами добычи улова стали «телевизор» и рыбацкие сети. Офицеры и солдаты возле самого берега напротив части высаживались на надувных резиновых лодках. Устанавливали сети длинной метров в десять-пятнадцать, и шириной в метр-два. Периодически проплывали мимо, проверяли, есть ли что в ячейках. Горбушу и кету они регулярно приносили на кухню, устраивая себе вкусный ужин, или лакомились ухой. Однажды даже двухметровая акула умудрилась заплыть в эти сети, запутаться и задохнуться в них, а вечером всех нас ждал деликатесный суп из акульего плавника.

Будничные воспоминания неожиданно уволокли меня в царство Морфея, где зычно звучал голос старшины:

- Комбат! Выспишься ешо! Рыба идет!

Рыба не шла. В узкую реку из океана, рвались на нерест, выпрыгивая из воды, двигались мощной, могучей волной десятки, сотни, тысячи красавиц с серебристыми спинами. Они быстро заполонили устье, направляясь вверх. Туда, где многовековой инстинкт видел начало жизни и конец тех, кто ее давал миллионному потомству. Буквально через полчаса речку стало не узнать — она кипела от белой рыбы — кижуча, бурлила по всему руслу, сколько видел глаз, и стала шире у берегов. Невозможно было наступить в воду, чтобы сапог не зацепил мощное тело лосося. Рыбины, весом в пять, в десять килограмм, а то и больше, одна за одной тыкались головами в голенища, царапали плавниками резиновые сапоги. Остановить это нашествие было невозможно. И только в верховьях речушки вода становилась тёмно-малинового цвета от рыб, отнерестившихся и расставшихся с белым светом.

Неумолимы законы природы.

Старшина с Гришей, только им знакомыми уверенными движениями завели нашу сеть так, чтобы отсечь часть косяка, и оставить то количество рыбы, какое пойдет нам на икру.

Тяжелый рыбацкий труд по извлечению и транспортировки улова, уборки сетей, поиска сорвавшихся поплавков, вспарывание туш и извлечение икры, ее расфасовка по мешкам, заняли у нас не один час. Поздно ночью усталые и довольные, обветренные и пропахшие свежей рыбой, мы устроились у костра с разговорами, брагой, папиросами и чаем со сгущенкой на десерт. Руки и ноги гудели от непривычной физической нагрузки, и я пожалел, что в последнее время основное время проводил с отверткой и пассатижами…

 Уха поспела быстро, пятиминутку из икры Гриша сделал в лёт, и протянул мне столовую алюминиевую солдатскую ложку:

- Ешь, комбат! Где ты еще красную икру ложкой поешь. Потом всю жизнь вспоминать будешь эту рыбалку. — И верно, на полной ложке с горкой блестели алые жемчужины икры кижуча, такой крупной, крепкой, сочной, что перекатывать во рту это соленое чудо казалось незаурядным наслаждением.

- Икра под самогон или спирт — закуска незаменимая, — старшина разлил брагу по кружкам. — За любовь к природе и на природе!

Мы чокнулись и накинулись на горячую уху, где розовыми огромными кусками рыбы плавал ужин. После нескольких кружек меня разморило, и я улегся у костра, прикрывшись своей кожаной курткой на меху от Imperia Furs. Сон в её тепле ко мне пришел быстро и я не заметил, как вокруг примостились матерые рыбаки, в число которых мне удалось попасть лишь на сутки. Ночь выдалась безветренная, в огне приятно потрескивали бревна, лежать на лежбище из веток кедрача было уютно и спокойно. Где-то под утро, поворачиваясь с боку на бок, я приткнулся в чей-то мягкий бок, улетел в нежный сон к моему любимому коту, что облизывал руки и тыкал в меня влажным носиком.

Утром всех разбудил тот же голос старшины. Казалось, его крик и наша рыбалка на кижуча, не могут существовать раздельно.

- Кто схомячил сгущенку? — спрашивал он всех одновременно своим суровым басом, держа в одной руке кипящий чайник, а в другой — пустой вещмешок. — Вчера я оставлял пару банок на утро!

В рассветной пелене от тумана над водой резкость предметов вокруг плыла и растекалась, как изображение в плохо настроенном бинокле. Рядом со мной валялась пустая банка из-под сгущенки, раздавленная, как блин. Я отбросил ее старшине:

- Не этот ли деликатес ты ищешь?!

- Ого! Нас посетил царь местных сопок, — старшина рассматривал внимательно банку и озирался вокруг. — Комбат, сильно не ворочайся, а за спину посмотри. Ты ночью не облажался, случайно?!

Я повернул голову и увидел у правого своего бока огромную груду перекрученных мясорубкой ягод. Такие кучи я наблюдал вчера вечером невдалеке, но поменьше. Здесь же размер «горы» казался мне по колено.

- Это что? — воскликнул я удивленно.

- Дерьмо медвежье это, вот что, комбат! — рядом стоял Гриша, и показывал рукой на противоположный берег. У реки стоял огромный бурый медведь и ловко ловил рыбу лапой. Смотрит в воду, смотрит, а потом резко махнет под воду когтями и серебрится рядом с ним на вялой траве тушка кижуча.

 - Этот зверь такую «гору» может наделать, что мало не покажется! Кто много жрет, тот много … — Старшина не договорил, а принялся рассматривать следы у костра, прикладывая свои сапоги к отпечатку лапы медведя и удивлялись, как тот одним ударом лапы открыл банку сгущенки, полакомившись сладким. — Как он на тебя не наступил?

- Медведь нас не боится? — Я вспомнил мокрый носик котика во сне и потянулся за ружьем. — Или нам его нужно бояться?

- Нет. Ранней осенью он сытый. А рыбы здесь на всех хватит… — Гриша быстро загасил костер, мы собрали свои пожитки и двинулись в сторону лодки.

Основной наш улов состоял из икры. Тушки с вспоротыми брюшками мы забрали только у тех рыб, что казались нам идеальным балыком. Подкопченные на самодельных печах из кедрача, холодными зимними вечерами эти рыбины были нашим чуть ли не единственным деликатесом. Они закладывались и солились в бочках в ожидании своего часа, когда в январе или апреле, эту замечательную тушку кижуча вынут из тузлука, отмочат, порежут на стейки и пожарят. Или сделают замечательную уху, в которой приятно смаковать густую юшку, есть красное мясо самой крупной из лососевой рыбы, не считая конечно, чавычи – князя лососей, чей размер достигает полутора метров. А, может, сварганят из рыбный люля-кебаб, добавив яичного порошка, или шашлык из крепких, сочных кусков красного необыкновенно вкусного мяса, который будет радовать похлеще жирной свиной тушенки, надоевшей всем за зиму.

Нагружённый катер медленно выдвинулся в океан. Размеренный ритм мотора успокаивал и невольно заставлял смотреть на происходящее, как на часовой механизм, что тикая, акцентирует внимание на происходящем. Мы двигались вдоль берега по правому борту. Небо с самого утра было привычно хмурое, в темных грязно-серых облаках, а неприятный холодный ветер забирался под куртку и свитер, хоть и поддувал попутно курсу.

 Неожиданно заглох мотор. Наступила та тишина, которой совсем не ждешь в эту минуту. Как-то резко, одномоментно стих его чуть дребезжащий звук, и мы оказались в нескольких милях от берега. Одни.

- Сломался, чи шо? – спросил старшина товарища немного расстроенным голосом.

- Комбат, бери весло! — оптимистично сказал Гриша и пересел с кормы моторной лодки рядом со мной. — Греби, и не заморачивайся. Не в первый раз и не в последний.

Он протянул мне одну из тех самых совковых лопат. Себе взял вторую и весело вогнал ее в воду. Мы с ним вдвоем гребли, а старшина рулил к видневшемуся вдалеке берегу, где нас ждала родная бухта. Каноэ американских аборигенов и весла итальянских галер в Венеции отдыхали на фоне двух советских офицеров, которые железными лопатами гребли к родному берегу. Уже через час руки покраснели и покрылись кровяными мозолями от шершавого, непредназначенного для моря, древка. Про холодный ветер мы быстро забыли, желая только, чтобы он усилился, и быстрее погнал наше суденышко к берегу.

На свинцово серой поверхности мирового океана, без шума мотора, глубина бездны под нами казалась жуткой, время тянулось неимоверно долго, и страх закрадывался по куртку колючими мурашками. В какой-то момент я понял, почему мы вышли на рыбалку на двое суток, а ловили всего три-четыре часа. Такой радости от причала к милому взгляду берегу я не помнил прежде и не почувствовал никогда позже.

Когда лодка впечаталась в песок родного берега, мы с Гришей еще долго сидели на своих местах рядом и не находили сил шагнуть за борт. Руки дрожали от перенапряжения, жутко ныли ноги и спина, по спинам медленно стекал вмиг похолодевший пот. Даже выдавить улыбку и порадоваться возвращению домой не было сил.

Старшина, чувствуя наше состояние, первым шагнул за борт. Припарковал свою моторку и начал перетаскивать рыбу в БТР.

Я вытащил папиросы и протянул Грише. Мы молча перекурили, вздохнули и принялись помогать старшине. В памяти надолго и цепко засела рыбалка на неимоверно крупного лосося, гигантские ягоды красной икры, что набиралась столовой ложкой,  гребля совковыми лопатами по великому океану и… огромная медвежья куча.