Коротенько

- Можно, я рядом с тобой посижу? – древний старик, с чуть трясущимися пальцами, притулился на стуле напротив, но от рюмки водки отказался. Он давно не пил. Когда-то в юности, говорит, баловался самогончиком, но после смерти отца, что повесился в пьяном угаре, дал себе зарок. И с тех пор спиртное не жалует. В компании посидеть еще может. Говорит, что раньше его мужики от себя гнали: «Или пей, как все, или справку покажи!» А как полдеревни от водки померли, то гнать деда перестали. Улицы здесь совсем пусты: кто в город уехал, кто в больницах лежит, кого на погост свезли. Порой и словом не с кем перекинуться. А тут человек. И поговорит. И водку твою не выпьет. Бывало, сам яблочко или огурчик к столу принесет.

- Садись, Иваныч, садись. — Сосед налил себе вторую рюмку, чокнулся с поднятым кулачком деда и вдохнул аромат черного хлеба. Слегка отломанная краюха приятно пахла дымом печи, тмином, и старик взял в рот несколько упавших крошек.

- Историю тебе расскажу, коротенько? – выглядел дед на свои годы. Редкие седые волосы, сетка глубоких морщин, дряблая кожа. Но юркий острый взгляд и свои зубы в бесхитростной улыбке молодили старика.

- Почему бы и нет?! — согласился его собеседник, который в прошлом году купил себе в этой деревне дом. Обустроился, семью с города перевез, корову завел. Быт налаживал постепенно и с соседом-стариком жил мирно.

- Вот почему народ вдруг стал такой злой, агрессивный? Женщины ругаются. Мужики, чуть что, устраивают кулачные бои, — начал старик. — И прежде-то так было. После реформ Столыпина. Я тогда жил в здешних местах. А деревни наши были в лесных массивах. Вокруг лес строительный, смешанный, деловой. Всякий. И лесные поляны в семь, три или десять квадратных километров. Эти поляны находились одна от другой на расстоянии трех-четырех километров. И каждая эта поляна народом заселена. Такая хуторная система. На нашей поляне в 7 квадратных километров было четыре хутора. По именам мужиков их называли: Тимохин, Жуков, Яшкин, Анискин хотор. И эти люди жили хуторами, обрабатывали землю, ходили на охоту, рыбалку. Все тут росло, бегало и плавало рядом. Олени и кабаны, караси и щуки, картошка с капустой. До большой дороги девять километров. Их можно проехать на лошади. Наши хуторяне жили и развивались. У одних появились скоро рабочие лошади, у других тарантасы, брички всевозможные. В гости люди ездят. Скот разводят, овцы, коровы, свиньи. Делают друг к другу выезды. Богатеют. А иные дома сидят, эти хуторяне — бедненькие. Смотрят, завидуют…

 Старик на какое-то время задумался. Похоже, ему хотелось рассказать все быстро, как будто он не успеет  поделиться своими воспоминаниями вовремя или что-то помешает ему довести свое повествование. Он даже говорил непривычно короткими предложениями, словно заранее готовился и выучил весь свой рассказ наперед.

Сосед сидел спокойно напротив и руками ел квашеную капусту. Попивал водочку приобретенную в магазине по дороге домой. Название бутылки его веселило «Белочка». И каждый раз, наливая рюмку, он тыкал пальцем в этикетку и улыбался…

Старик, между тем, продолжал.

- И вдруг революция, и советская власть. Коллективизация. Создание колхозов. Все хутора заставили снести свои дома в деревню. Всем приказали освободить привычные поляны. Переселили все хутора в одну большую деревню. Но! Коллективизация прошла и всех лошадей, и весь скот собрали вместе, на один двор. Богатых раскулачили. Отнимали все и отдавали в общее пользование. Как писал Демьян Бедный: «Что с попом, что с кулаком — вся беседа: в брюхо толстое штыком Мироеда!» — заулыбался чему-то своему старик. — Как мужикам досталось свое благополучие на каждом хуторе, никто не пишет. Никто не говорит. Но все помнят и знают, как отняли нажитое добро. И отсюда зло. Как только люди на общественные работы пошли, то хутор с хутором переругался. Бабы в волоса вцепятся друг другу. Мужички на кулачках, в кулачный бой идут! И вот эта ненависть старшего поколения с тех пор идет до сего дня. Не справедливо. Ограбили одних. Обделили. Другим прибавилось. Потом, со временем, это как-то рассосалось. Бабы год ходят хмурые, другой. Но вместе работают. Мужики рядом пашут, иногда самогоночку вместе пьют. Тогда обходится без драк, без ругани. Казалось бы, вот оно, примирение. Ничего подобного! Вдруг Отечественная война… Это я сам видел. Приходит дед Филипп к моей мамке в дом и говорит: «Барынька, время-то переменилось. Теперь наша власть! Ларчик-то отдайте тот, что раскулачили. Шкафчик отдайте. Жернова отдайте!» И поволокли люди свое добро из одних домов в другие. Единоличник дед Василий пришел к немецкому командованию и с порога сказал: «Возьмите меня старостой! Я обиженный советской властью человек. И буду выполнять свои обязанности четко». Дали ему бумагу, что он – староста. А дед Василий — человек безграмотный. Но бегал же кругом, смотрел, не пришел ли чей-то муж, сват, брат. Выискивал партизан. А баб за волосы тягал. Некоторым из них поддаст, заругает. Если немцы приходили и требовали с двора собрать 150 яиц, он по 200 соберет! Потом взял, освободил кузницу. Непокорных земляков пообещал сажать туда под замок, в холодильник. Но у нас же лесная деревня. В это время Советская армия отступает, солдатики иные остаются. По проселочным дорогам некоторые из них задержались. Все с оружием. Воевать хотят. Организовали они партизанский лесной край. Наши бабы пошли к местному командиру в лес. Они тропы хорошо знали. По ягоды-грибы всю жизнь ходили. Сказали ему, что нет спасения от такого нашего старосты. Партизаны, недолго думая, хлопнули в соседней деревне такого же строптивого старосту. Вывели на опушку деревни и подстрелили. А нашему сказали: «Тебе будет то же, что старосельскому старосте!» Испугался тот пули в лоб. И через трое суток старостой был уже другой мужик: деда Яшку бабы у нас выбрали. Кончилась война. Старост забрали в КГБ в первый же месяц. Первому старосте дали какой-то большой срок, но отправить не успели. Так его били, колотили, что он кровью харкал. Пришел домой и умер. Никто его хоронить не вышел. Когда второго старосту судить стали, люди заступились за него, и деда Яшу отпустили. Так вот, коллективизация, организация колхозов прошли. И никак люди не полаживали. Возникает вопрос: «Деревня такая стала злая или что-то изменилось?» Думаю, что все стало по-другому в связи с войной. Мужичков забрали на фронт, а  назад вернули похоронки. Бабы стали вместе собираться, сидят по домам, плачут. Горюют. Позабыли про все свои взаимные обиды. Про тех коней, лошадей, коров, что отбирали друг у друга. И пришло общее примирение…

Сосед больше не пил. Сидел, подперев рукой голову, и смотрел на  восьмидесятилетнего старика, который остался единственным мужиком из всех старых односельчан. Только две бабки на всей улице еще куковали в своих разбитых домах, где завалены заборы, коптят трубы печей, а в огородах трава по пояс. Нет у них сил убирать, растить, пахать, строить. Изредка в магазин за хлебом сходят и сидят у окошек. На мир смотрят. А там редко кто за день мимо пройдет… Грустно… Тихо… Одни воспоминания…

- А тут уже поднималось второе поколение, — старик чуть оживился. Он смотрел куда-то поверх головы молодого соседа и вспоминал свою юность. — Подростков. Таких, как я. По 14-15 лет нам было к концу войны. Работали вместе с бабами. Таскали плуги, пахали. Копали лопатами. Возили на тачках навоз от немецких лошадей. Выживали. Потом поженились, детей нарожали. Дети уехали в город. Соседи отправились на кладбище… Ничего нет просто так…

Он отломил кусочек черного хлеба, размером с наперсток, и стал его жевать. Смотрел в потолок, что-то вспоминал.

Сосед молча ел капусту.