Глист, Липучка и Синяк

Рассказ

 На выходе из метро поздним вечером не было видно привычной толпы пассажиров. Зябкость поздней зимы, холодные, промозглые улицы гнали ускоренным шагом каждого, кто выходил из-за вращающихся дверей в последнюю морозную ночь февраля. Масленица, шумевшая в округе всю неделю, улетала в историю, и только аромат горячих блинов и пар от огромных самоваров витал в воздухе, напоминая, как весело кипела жизнь в соседнем к метро сквере.

- Выручи бродягу копейкой! — встречал каждого, кто ступал на тротуар, Глист. Ему не хватало  одного-единственного червонца на бутылку пива, но люди обходили его. В рваном красном шарфе, завернутом несколько раз вокруг тонкой шеи, в рыжих ботинках на стоптанной высокой платформе, какие носили полвека назад, и коротком пальто грязно мышиного цвета, высокий и подвижный, он напоминал спившегося артиста или музыканта, лишившегося средств существования и побирающегося случайным заработком. — Не откажите артисту, служителю консерватории! Не дайте сгинуть таланту в ожидании Армагеддона!

Разошлись торговки цветами, давно отзвучала музыка уличных музыкантов. Мимо торопились одинокие прохожие, спешили домой члены семейств, возвращалась подзагулявшая молодежь. Никто не останавливался и не золотил грязную руку бывшему студенту юридического факультета, который ленью и равнодушием к учебе сложил свой образ жизни местного бомжа.

Неожиданно из-за угла выплыл тучный франт, и не глядя на Глиста, ткнул ему в руку пятьдесят рублей одной купюрой. Может, слово «артист» или красный шарф вызвали сочувствие у метровского пассажира, не важно, но этот чудак в забавной кепке с большим помпоном, руками в кожаных перчатках легко дал хорошие деньги.

Глист оцепенел от удачи, но природная хватка и долгие годы жизни на улице взяли свое. Он поклонился в след мужчине и громко произнес: «Дружище! Да, не покинет тебя удача в жизни! Спасибо, и пусть судьба благоволит тебе не только на масленицу…»

Оставаться рядом с метро смысла уже не было. Глист зашел в полупустой ночью магазин «Перекресток» и купил две бутылки пива «Охота». Тут же на выходе выпил полбутылки и медленно, периодически оглядываясь, отправился в дзот.

Так они с друзьями называли старый бетонный бункер, напоминавший долговременную огневую точку времен прошлой войны и расположившийся вплотную с теплотрассой. Позавчера они навесили амбарный замок на железную дверь с огромным колесом-вентилем и ночевали здесь спокойно.  Натащили старого тряпья, сделали легкую ширму из рваных жалюзи и радовались теплой шершавой стене, которая грела озябшие руки и ноги, верили, что до весны продержатся, если не выставит полиция, не выгонят местные жители, и много еще всяких «если», которые открывали или закрывали им путь к далекому, беззаботному лету.

Внутри дзота горела дешевая парафиновая свеча, света от которой хватало на все помещение. Рядом со свечой лежал однорукий ветеран Афганистана по кличке Синяк и стонал, кряхтел, сопел, шмыгал носом. Глист прошел ближе, и встал напротив этого обрюзгшего лысого инвалида с фигурой дохлого сивуча, смотрел на рыбьи прозрачные глаза в окружении фиолетово-синих подтеков, и жалел товарища, которого били каждый день. Как Синяк умудрялся находить себе эти приключения, знал лишь он сам. Жестом или своим видом, ответом или вопросом Синяк регулярно налетал на того, кто ударит  рукой, а еще чаще ногой. И не один раз. Все его тело напоминало шкуру старого полинялого леопарда в неравномерных цветных от времени пятнах-синяках.

Одно качество Синяка было неоспоримо: в нем жил интеллект в купе с замечательной памятью, которые, по его словам «просыпаются после соточки водочки или банки пива». Вчера Синяк ели-ели добрался к дзоту после очередного избиения, а сегодня целый день вылеживался и набирался сил.

- Синяк, держи! — из-за двери выпорхнуло тело третьего жильца дзота. Невысокая женщина с короткими лохматыми рыжими волосами и блестящими, черными, опухшими от чрезмерной любви к спиртному глазами, напоминавшими маринованные оливки, протянула небольшой сверток. – Прикинь, удалось найти блины, пока все смотрели фейерверк…

Она заметила горлышки от пива в карманах пальто Глиста и принялась просить:

- Глистик, дай глоточек, миленький… Так выпить хочется, что челюсти сводит.

- Двери за собой закрой! — крикнул сурово Глист. По его тону казалось, что именно он — старший в компании.

- Потом!  — Женщина ловко успела подвинуть в сторону Синяка, пристроиться к теплой стене, затащить к себе поближе и усадить рядом Глиста. При этом постоянно щебетала, повторяя неизменно одно и то же. — Дай глоточек, ну дай глоточек! Что тебе, жалко, что ли?!

- Отлипни! — Глист вытащил недопитую бутылку и сам сделал большой глоток. — Не заработала ешо…

- Глистик, не жмись… Дай глоточек!  - Третий жилец дзота постоянно упрашивал каждого, кто приносил выпить на вечер. Она клянчила глоток, стакан, бутылку. Если приносила сама, то свободно делилась добычей, когда выпадала большая удача. Никто не знал ее имени, но все считали красивой и доброй мелкой воровкой, в глаза и за глаза называли Липучкой. Внешне она отличалась правильными чертами лица, неплохой прежде осанкой с чуть подобревшей фигурой и приятным бархатным голосом. Синяк считал, что Липучка — бывшая певица оперетты. Глист уверял, что ее выгнал из дома олигарх, когда Липучка изменила миллионеру с арабским шейхом. А сама женщина старалась не распространяться о прошлом, и слушала о себе каждый вечер новые, интересные легенды и порой начинала верить в нечаянное, фантастически красивое прошлое счастье и, как красотка из одноименного голивудского фильма, надеялась встретить принца в белом лимузине.

Липучка прижалась плотно к Глисту и выпросила глоток пива, впившись ему в губы. Это она умела делать так смачно и вкусно, что отказать было невозможно. К тому же бутылка практически закончилась, когда Глист согласился.

- Только в Москве целуются в засос, шлепая губами, как мокрыми галошами, — вздохнул в углу Синяк.

- Ничего я не шлепала! — возмутилась Липучка.

- За галошу синяк получишь! — привстал Глист.

- Это не я. Так сказал сто лет назад Александр Куприн и ничего с тех пор не изменилось. Брежнев чмокал всех подряд, Горбачёв сучил своими тонкими галошами. Шлепали губами все…

- Тогда не завидуй соседу! — парировал Глист, притянул ближе к себе обратился к Липучке. — «Пиво надо заработать!»

Он резко схватил ее за волосы и прижался к раскрытым губам. Женщина закрыла глаза, обхватила партнера руками и принялась отвечать на грубую мужскую ласку в поисках желанного пива.

- Как легко было прежде, — Синяк смотрел в щелочки из-под опухших глаз за развитием событий рядом и спокойно рассуждал. — Выступишь на сцене или в кино и станешь мгновенно любимцем публики. Опубликуешь роман или пьесу и проснешься утром знаменитым. Построишь завод и будешь самым главным, самым влиятельным в округе. Можно было победить неприятеля силой и век купаться в любви соотечественников. Какие были имена! Какие люди! Сегодня все иначе. Интернет. Смартфоны. Потоки информации. Два часа в сутки ты можешь числиться первым в Гугле или Яндексе, и тут же сменяет тебя новое имя, поступок, чин…

- Синяк, ты лучше любого радио, телевизора и патефона вместе взятых. Помнишь, были такие комбайны в квартирах? – повернулась к нему Липучка.

- Еще бы! Но в этих агрегатах что-то обязательно не работало. Или радио, или магнитофон, или проигрыватель. — Он немного привстал и потянулся к бутылке пива. Глист не убрал руку, а лишь засмеялся в полный голос:

- Пусто здесь, пусто! Поздно дернулся, дружище!

- Вечно последний! Неумолимо крайний! Недостойный из всех, кто ищет! Почему это должен быть  именно я?

- Потому что ты — Синяк! – пиво заиграло в пустом животе Глиста и подтолкнуло давнюю мысль, которая зрела не первый день. — Умных не любят в нашей стране. А за бугром ты никому не нужен! Держи бутылку! Лечись!

Синяк крепко вцепился в предложенную бутылку с повышенным содержанием алкоголя. Это пиво не считалось вкусным, но быстро дурманило голову и экономило на водке. Он легко ее открыл и притих, пуская мелкие пузыри изо рта. Тонкая  светлая струйка потекла по его небритому подбородку и каплями устремилась вниз, на тряпки.

- Во мне умер великолепный адвокат, в тебе — замечательный политолог! — вдохновлённый своим благородным жестом, Глист продолжал нечаянный спич. — В Липучке погибла любящая мать многочисленного  семейства.

- Да, да! Я хотела нарожать детей! Шесть! Трех мальчиков и трех девочек. Да, не дано мне, не дано… Все внутри отбито еще сто лет назад. Не дано мне стать матерью. Не дано… Даже аборта ни одного не было… А могла б родить! Дружненьких! Веселеньких! Красивеньких! Умненьких!

- И липких, как ты! Дверь закрыла? — Глист казался встревоженным. — Сегодня днем какая-то детвора приходила, крутили-крутили наш замок, но открыть не смогли. Я полчаса ждал, пока они смоются…

Не успел он проговорить, как в распахнувшуюся дверь дзота ввалились человек десять подростков. В руках они держали зажженные тряпочные факелы, которые полыхали, как десятки тысяч свечей у стенки Синяка. Молодые парни и одна девушка лет четырнадцати-пятнадцати махали перед собой огненным веером  из стороны в сторону. Перед лицами бездомных бомжей полыхал яркий огонь, а искры от него фейерверком летели на сухой тряпичный хлам, служивший кроватью троице все последнее время.

- Вали этих козлов! — Закричал самый крепкий из мальчишек и резко бросил свой горящий факел на голову Липучке. Рыжие волосы мгновенно вспыхнули костром, придав ей жуткий вид. Глист попытался сбить пламя у подруги, но тут же получил удар в лицо от заводилы и два факела разом подожгли его с разных сторон. Мужчина мгновенно упал на землю и попытался сбить с себя пламя, которое охватило красный шарф и старое пальто. В дзоте стало трудно дышать, едкий, вонючий дым застилал глаза. В неподвижного Синяка бросили огненные факелы девушка и парень, и однорукий вспыхнул, как стог сена.

- Во времена двенадцати Иуд нас убивают, а не продают! — вырвался последний хрип у Синяка, на которого накатилась полыхающая Липучка, дико, по-звериному крича от боли.

- Горите, горите, чучелы вонючие! — кричали подростки.

- Гори, гори ясно, чтобы не погасло! — визжал девчонка, бегая по дзоту и поджигая Липучку снизу валяющимися факелами.

- Все! Валим отсюда! — крикнул крепкий парень, и по его команде подростки кинулись наружу. — Масленица — жесть!

На полу хрипел, охваченный пламенем Синяк. Дикий животный крик Липучки утонул в яростном огне. И только Глист ярким факелом катался по бетонному полу в окружении пламени и дыма. Тяжелую металлическую дверь дзота дети прикрыли с противоположной стороны старой доской, и только тонкие струйки дыма пробивались сквозь щели в холодную темноту последней ночи масленичной недели….