Глава 1. Кот

Большой человек стремительно рос, становился огромным,
внезапно расплывался, превращаясь в крылатую тень. Мальчик стоял на
тоненькой полоске земли, боясь, оступиться и опустить глаза. Он
слышал, как внизу неистово бушевало море, и волны криком
плескались о камни высокого берега. Тёмное пятно быстро падало на
него с неба. Но вдруг оно остановилось, уменьшилось, медленно
развернулось и превратилось в маленькое чёрное пятно, затем в точку,
которая безудержно прыгала в воздухе. Внезапно из неё проявилась
щемяще знакомая родная фигура. Она также быстро отдалялась и
вместе с грохотом моря, резво шагая, уносилась прочь.
Мужчина открыл глаза. В комнате было темно. За окном шумели
ночные волны. Сквозь стеклянную дверь веранды светилась над узкой
полосой горизонта яркая в облаках, как печёное яблоко луна.

Он тихо поднялся с тахты, подошёл к окну и опёрся горячим лбом о
холодное стекло.
– Опять этот сон?
«Мрачная фигура отца, загораживающая карту мира своим телом» -
эта тревожная мысль Кафки стала ему известна лишь в 36 лет. В том
самом возрасте, когда перо противоречия художника оставило на суд
времени и потомков пугающе простую мысль о жизни взрослых и
детей.
Складка бабкиного пёстрого платья, врезавшаяся в отвратительно
перекатывающийся зад в мутно-розовых панталонах с начёсом, как
заноза, сидела в подсознании уже немолодого мужчины. Флаг этого
пузыря на бельевой верёвке общей коммунальной кухни вечно
болтался символом одержанной ею победы. Неуверенная
настороженность его отношений с женщинами корнями уходила в
приёмы семейного воспитания. Жуткий парадокс несоответствия -
поблекшие в своём цвете от старости портки иступленно коверкали ро-
зовый цвет уходящего маминого тепла, а вместе с ним — и женского оча-
рования. Гаммой из разных тонов с самого раннего детства определи-
лось для него отношение к женщине, разделив его на две противопо-
ложности. Плоть тянулась и закипала, не слушая разума, а сердце ныло
вдавленным рубцом отвращения, как от тугой старой резинки бабкиных
панталон.
Своей матери он не помнил. Лишь теплая розовая дымка нежности
– это всё, что рисовали мальчишеские детские сны. История её исчезно-
вения была ему неведома до одного простого происшествия. Само-
вольно, с дворовыми ребятами он ушел купаться на дальнее озеро. Дом
родителей стоял в центре города, недалеко от пологого берега неболь-
шой и мелкой реки. Пацанам там было неинтересно. И они отправились
к озеру на велосипедах.
Возвращение из этого смелого похода не было триумфальным. Ре-
бят хватились. Стали искать. Свита из двух нашедших конвоиров: бабки
и младшего брата отца, — привела маленького велосипедиста к месту
неминуемой казни.
Одежды на герое не было. Её у него украли на озере. В одних мок-
рых трусах и сандалиях, со скукоженными от страха душой и генита-
лиями, он предстал перед палачом. Тот сидел на втором этаже в старом
кресле, весь одетый в спокойствие и хладнокровие. При виде своей
жертвы, палач медленно взял с журнального стола газету, как страшное
орудие наказания. Также медленно развернул её и в один миг превра-
тился в обрубок без головы и туловища. Большой типографский заголо-
вок, одетый в стоптанные домашние тапки, кричал разноликими голо-
сами разносчиков газет на всех мостовых и улицах: «Преступник, нару-
шивший домашний закон, очень скоро будет жестоко наказан!»
Ожидание пытки продолжалось более двух часов. Над головой
словно сломали шпагу человеческого и мужского достоинства. «Я на-
деюсь, ты всё понял?» — сухо проговорило газетное чудовище и абсурд-
но исчезло в дверях комнаты, но уже в родном человеческом облике.
Сцена этой страшной казни продолжалась всякий раз, когда мальчик
видел тапки палача в прихожей или когда они медленно покачивались
на его ногах.
На кухне бабка одной рукой выдала чашку с борщом и подзатыль-
ник. Она стояла у плиты с заплаканным, набухшим от слёз красным но-
сом и плакала в причёт: «Угробишь отца, нечистая сила. Мать ушла на
это озеро и не вернулась. И ты туда же!».
В юности ему стало известно, что мама утонула при невероятно за-
гадочных обстоятельствах, тело её не нашли. Отец много лет не мог
прийти в себя, часто, как на кладбище, он ходил на это озеро в совер-
шенно тупой надежде на чудо. Спустя четырнадцать лет, без счастья,
женился во второй раз…
***
Не изменяя своим погонам, Гордеич кругами выписывал свою при-
чудливую географию пенсионного маршрута, шаркая ногами. Сделав
последний шаг подлиннее, старик приблизился на расстояние вытяну-
той руки, которой и ухватил за кисть Кота.
Так все звали местного скульптора и своего рода мецената Констан-
тина Михайловича Ветхого, человека легко уязвимого, мужественного и
благородного. Имя Константин, от рождения, для лёгкости произноше-
ния и обращения, сначала сократилось до Коти. Но природа поведения
этого самца сочно отразила сексуальное очарование прямого взгляда
спокойных, проницательных серых глаз, с тёплой, играющей в уголках
улыбкой, умелую хваткость сильных, мягких лап. А весеннее мартов-
ское появление на свет возвело этот индивид до семейства кошачьих.
Так в процессе непростой эволюции он был наречён Котом. За спиной у
него мотался, как творческое наследство, чёрный волнистый с просе-
дью хвост. К Коту благоволили женщины, он, же, в свою очередь, обво-
лакивал каждый прелестный образ магией кошачьего обаяния. Редко
отказывался, ещё реже отказывал. Его ценили и любили старики за ис-
креннее и доброе к ним отношение. Они четко понимали: мастер по
камню – наш мастер.
- Здрам желам! — дед размеренно потряс Костину руку, а потом по-
ложил на неё свою ладошку, маленькую, жилистую, с колючими мозо-
лями. – Сегодня, какой день? Ага-а, вторник. Послезавтра, что будет?
Ага-а, четверг! Вот мы с тобой в пятницу мерзавчика и усугубим. Я к те-
бе и подойду. Ага-а?
- Однозна-а-чно, Гордеич.
Каждый раз, встречая на своем пути Костю, старик говорил одни и те
же фразы, где менялись только дни, недели. А выпить им так и не уда-
валось уже лет семь. Ритуал соблюдался неизменно, и Костя с улыбкой
слушал старика, желая здоровья и везения в его глубоком возрасте, ко-
торый катился к своему к неизбежному закату.
А тот, не дожидаясь ответа, поплел свои военно-пенсионные круги
дальше к продавщице воздушных шариков.
Аппетитная, рыхлая, как сдобная булка, она сама походила на боль-
шой круглый пузырь. Расставив широко ноги, девица с наушниками от
плеера в ушах сидела на парапете и уплетала увесистые бутерброды с
колбасой и белым хлебом. Откроет рот — полбатона нет.
- Здрам желам, Люся! Ты нонче, как стог мяса!
- Нет! Я – пончик! — Она выдернула из себя все провода.
- Тебе бы пельмени рекламировать, а не сидеть якорем для шари-
ков, — съязвил Гордеич.
- Шарики приносят радость детям, а в пельменях мяса нету, — она
проглотила здоровенный кусок бутерброда.
Кот сидел в сквере, у набережной, на своей любимой скамейке,
ждал помощника для работы в гранитной мастерской. Он давно отошел
от рутинной работы, но давать некоторые распоряжения время от вре-
мени приходилось. Погода улыбалась теплотой летнего дня. Влажность
морского воздуха перемешалась с восточным суховеем, ветром, ко-
торый приносил с собой аромат медовой цветущей пыльцы. В такие
дни организм дышал полными легкими, насыщался и настраивал мыс-
ли на задумчивую философскую ноту. Даже курилось с каким-то осо-
бым наслаждением.
Телефон оповестил сигналом, что пришло сообщение от Любаши с
забавным смайликом в конце:
«Я Вас хочу Константин Александрович! Может быть сегодня, в
мастерской? Почему Вы молчите? Что-то случилось в Вашей вселен-
ной?»
Медленно затянувшись сигаретным дымом, Константин с улыбкой
откинулся на удобную спинку скамейки: «Как все-таки изменил себе
эпистоляр-ный жанр. Как изменились люди. Скорость мысли, слова,
действа», — подумал он.
Ежедневная готовность двадцатилетней девушки к интимным уте-
хам его поначалу радовала и забавляла. В любой момент он мог ей от-
ветить на сообщение, и уже через час, а то и раньше, она встречала его
с неизменной улыбкой и желанием часами заниматься сексом. Где
угодно: на полу, кровати, столе, траве, в мастерской, машине. Порой
ему думалось, что даже там, где не ступала бы нога человека. Для
верности сексуального эксперимента Любашу можно было смело
запускать в космос. Состоя-ние невесомости для этой научно-
озабоченной особы — не помеха. Кот иногда шутил по этому поводу, а
она не сердилась: «…Вам, Константин Михайлович, я покажу все тайны
вселенной…».
Потребность в сексе у неё проснулась ещё в раннем детстве. Как
маленький научный исследователь, девочка со строгим запретом се-
мейного воспитания, в аналитической последовательности, начитав-
шись умных, взрослых книжек, маленькими пальчиками открывала в
себе женщину. Всеми нитями естества она тянулись к мужчине, ещё и
потому, что в реальной жизни была окружена заботой любящих и жа-
леющих её женщин, которых обида и горечь одиночества пропитала,
как тягучий сироп ароматного бисквита. Умненькая, образованная, пол-
ностью раскованная, даже с некоторым налётом похоти от желания по-
скорее стать опытной и сладострастной, она шептала в короткие пере-
рывы между многочисленными оргазмами: «Французский язык и секс -
вот мои стихии». Оковы девственности пали не в день взятия Бастилии,
а в долгожданный день совершеннолетия. Первым её мужчиной стал
безусый, длинноногий однокурсник. Так появился не совсем удачный,
сексуальный опыт, а с ним и главная мечта — разбить быстрее стеклян-
ную капсулу пуританского целомудрия и кометой страсти стремительно
лететь на женскую сексуальную орбиту наслаждения. Не переставая
мастурбировать, теперь уже женщина, по сути, но девочка по сознанию,
Любаша продолжала осваивать изощрённую продукцию современных
секс-шопов. «Я не настолько порочна, чтобы отдаваться каждому, кто
меня желает!» — говорила она подругам, которые слушали её фантасти-
ческие рассказы о блаженных ночах с разными мужчинами. И томно
продолжала: «Но я не могу не отдаться тому, кого я хочу…». Половые
связи набирали солидные обороты. Спустя два года, одиннадцатым
номером попал в её список Константин Ветхов.
И на него она запала надолго. Полгода — это срок. «Вы будете меня
иметь до моего отъезда в Париж?» — частенько спрашивала она. И сама
же отвечала: «Не Вы, так я». Крепкий тугой пучок волос на затылке Кота,
как будто бы имел олицетворяющий образ эрегированного фаллоса и
служил заводным фетишем для Любаши. Плюс личный опыт мужчины с
репутацией бабника, который многое может и умеет в свои почти 50.
Ради получасового общения это юное создание летело к нему через
весь город. На людях и в постели, она всегда, с издёвкой наивной
молодо-сти, говорила ему исключительно «Вы». Причинами такого
обращения были ещё и уважение, возраст, стёб. Кого это не позабавит?
Однако, ежедневные предложения становились Коту всё более навяз-
чивыми и облекались в форму живого воплощения песни-шлягера
» Девочка по имени Хочу».
Константин хорошо понимал, что исключительно малый срок у плот-
ских отношений, где место есть только одному вожделению. Он по-
прежнему величал её мотыльком, но все чаще и чаще про себя называл
обычной молью или мухой. Сознание художника рождало образ, а че-
рез него и иную настройку в отношениях. Муха, с большими зелеными
глазами. И прихлопнуть вроде бы жалко, и са-ма никак не улетает.
Летит на огонь, не замечая его растущего равно-душия. Физиологичная
эйфория ранней страсти, демонстрирующая экс-прессивно-пылкий
максимализм, обречена носить пенсне близоруких. Диалектика
подобных отношений не предполагала будущего.
Коту давно было ясно: «Пора сказать. Пора». Но он не спешил. Эго-
изм мужской самости и искреннее нежелание обидеть девушку, у кото-
рой вся жизнь впереди, несомненно, были препятствием на пути к та-
кому решению.
Скоро она улетает поступать в аспирантуру. Поживет у родни в се-
верной столице. Может быть, там и найдет свою судьбу. А потом: «Па-
ри! Пари! Парижем все его зовут. Пусть станет для неё поближе страна
изысканных манер».
- Привет, вьюноша! — неожиданно в ухо Кота грохнула, как снаряд,
хрипотца и шепелявость со свистом знакомого голоса.
- Моё почтение… — Костя привстал, предлагая сесть пожилому чело-
веку рядом. Появление старика, перестроило навеянные сообщениями
размышления. – Рад видеть живым и здоровым, Львович!
- Пока коньяк струится в хрупком теле дряхлого еврея, никто меня
не переживет.
- Когда ты зубы вставишь? Удивляюсь, как Наина с тобой целуется? -
Два сломанных сверху и один золотой зуб внизу давали им постоянную
тему для разговора и желание направить Львовича к стоматологу.
- Мы с ней уже забыли, как это делается…
- Как так?
- Как так – так как. Молча! Не надо нам этого. За всю жизнь мы
стольких перецеловали, что я без зубов остался, а у неё губы усохли. Это
только на диком Западе и в Европе в 70 лет начинается сексуальная
жизнь. Они пахали-пахали, а потом от нечего делать вспомнили, что
сексом не дозанимались. А у нас в России все иначе.
- Новая теория?
- Ты слушай, вьюноша. И на ус мотай. Или ещё, на что хочешь. Это,
дорогой ты мой, лишь по ящику говорят, что в СССР секса не было. Мы в
молодости только и делали, что «этим» занимались. Где можно и с кем
можно. И нас драли, и мы не молчали. А работа нам не мешала. На ра-
боте оно и сподручней было. Кто ж думал, что мы столько протянем? У
нас и друзей-то, ровне нашей, не осталось. Все та-а-ам давно. Поэтому
мы свой сексуальный заряд до пенсии и не дотянули.
- Да ты любому молодому фору дашь!
- Скажу тебе, Кот, по секрету. Разок в месяц могу. И то, по ситуации.
- Это не Сара ли, твоя ситуация, с Садовой?
- Тоже секрет… Лучше послушай новый анекдот про нашего мэра.
Знаешь, почему он на три дня раньше из отпуска с Хургады вернулся?
- Нет.
- Деньги кончились!
Оба засмеялись, зная о крупном семейном бизнесе градоначальни-
ка и его жены.
- Может тебе подкинуть на новые мосты?
- Не шли меня далеко! Пока фикса моя со мной — мне сказочно ве-
зёт! Пусть и тебе пофартит.
Львович приподнял край своей изрядно потёртой кепочки, и напра-
вился в еще не сокращенный, дышащий на ладан НИИ, заниматься по
его выражению, «каторжной работой эсэнэса». Константин с грустью
проводил глазами медленно удаляющуюся фигуру старика, а мысли на-
бежавшей волной покатили сознание в далёкое путешествие воспоми-
наний. Творческая успешная работа, друзья. Это всё сублимация, вме-
сто самого дорогого, того, что просто сброшено с земли. Уже не в пер-
вый раз, Костя, как-то по-особенному, задумался о двойственном вос-
приятии им женщины и своём одиночестве. Это чувство продолжало
жить в нём без ответа, а в последнее время, часто пускало под откос
стереотипы его налаженных жизненных позиций. Всё чаще и чаще ста-
новилось грустно, вспоминалось детство и юность. Первая неразделён-
ная школьная любовь. Совсем короткий миг семейного счастья. Одер-
жимая страсть.
Может, виной тому — разговоры друзей о встречах одноклассников,
может — одноименный сайт, а может, то нечаянное знакомство неожи-
данно всколыхнуло прошлое и вновь заиграло в душе пламенем тёпло-
го ожидания…
Всё странно в этом мире. Порвать с Любашей? Именно сейчас, когда
видимых причин их необременительной физической связи нет? Жела-
ние не совсем понятное, но оно уже живёт внутри, словно навязчивая
паранойя. Отношения с этой девочкой тоже толкало его на размышле-
ния о юности. Разница в возрасте почти в тридцать лет. Он же, еще, не
настолько стар, чтобы заводить молодых любовниц. Скорее, она его за-
вела. Всё, как всегда, шло по накатанной, знакомой схеме. Желание,
разнообразие опять же. Любви-то у него нет к этому сексуальному объ-
екту. А вот заслонила же всех на какой-то период моль с эротической
плотью. От тяги и тяжести такого влечения в душе всё больше нарастала
пустота ощущений.
В очередной раз тенькнул мобильник, выкинув смс со смайликом:
«А я таки разболелась. Лежу под одеялом в позе шмыгающего бревна.
Наверное, это как обычно мои дурацкие защитные механизмы — они
решили, что, таким образом, защитят меня от страшных походов
на экзамены. О том, что они заодно защитили меня от нормального
секса в ближайшие дни, они как-то не подумали».
Костя ответил сразу: «Не болей и не стони, девочка. Завтра будет
лучше, чем сегодня! У нас может что-то и вечером получиться!» Не
было желания разговаривать и утешать девушку, которая придумывает
себе очередную болячку, лишь бы её жалели. Также быстро пришел и
ответ: «Если что, считайте это просто бредом девочки Любаши…
Нейрончики, ответственные за мысли, уже сладко спят в моей че-
репной коробочке в ожидании вечера. Пойду к ним присоединюсь, что-
бы быстрее выздороветь…».
Константин задумчиво закурил: «Она любит ярко-розовый цвет.
Цвет невыцветших бабкиных панталон. И бёдрами её природа не
обделила. С возрастом, раздастся в своей пышной природе…».
Тяжесть от давнего воспоминания, словно натолкнулась на тень
внутреннего раздражения. На скамейке без ответа лежал сотовый те-
лефон.
- Ёкалэмэнэ! Ты мне, когда штуку вернешь?! — Здоровенный детина
непонятного возраста с огромной бородищей сгреб Костю со скамьи. — Я
вернулся! Узнаешь? Или все пропил здесь без друга!?
- Извините, вы ошиблись. — Костя не без труда высвободился из цеп-
ких объятий и снял черные очки.
- Извини, братан. Ёкалэмэнэ! Точно ошибся…- он отошел на шаг на-
зад и лукаво улыбнулся: шутка удалась. — Выпить не хочешь, Кот? Дай на
воду для чая с лимоном, под тортик, временно безработному тружени-
ку умственно-физического фронта. Завтра верну!
- Не подаю халявщикам. Станцуешь? Споешь?
- Ёкалэмэнэ! Не умею.
- А может быть, поработаешь? Заплачу.
- Как всегда? Авансом перспективы раздаёшь? Это можно. Но без
перенапряжения для личности.
- Ок, Гера! С соответствующим сдельным окладом.
- Идет!
- А Виталик далеко?
- Виталик нас догонит. Как речь о деньгах, он всегда рядом.