Человеки

Байки из старой жизни

Герой повествования – не я, пусть речь и идет от первого лица, а представитель моего поколения – ровесников первого по­лета в космос двух сук (Белки и Стрелки) и свидетелей расцвета и загнивания первого социалистического государства («Великого эксперимента»). Это образ собирательный, и собран он из того, что по­палось под руку в памяти.

Я и те, кто жил со мной рядом – настолько обычны, что нас не сравнить с героями мемуаров, известных всем и каждому. По­этому имена, фамилии и места действия не имеют абсолютно ника­кого значения, и я их менял как хотел. Но если кто-то себя и узнает, пусть порадуется человек. Такая известность в радость, а не в тягость.

 С о д е р ж а н и е:

  1. В ЗООПАРКЕ
  2. ЧЕЛОВЕКИ
  3. САША КРАСНЫЙ
  4. ЦЕЛИННИКИ
  5. ВСТРЕЧА С КАМЧАТКОЙ
  6. КВАРТИРАНТЫ
  7. ПИСЬМО В РЕАНИМАЦИЮ
  8. БОЕВОЕ ДЕЖУРСТВО
  9. РОГОНОСЕЦ
  10. СВИНОПАС
  11. ПЕДИК
  12. ОПЕРАТИВНЫЙ
  13. ЧАСОВОЙ
  14. В ПЕКАРНЕ
  15. РОЗОВОЕ ОБЛАКО
  16. ДЫНЯ
  17. ХРЕН С УШАМИ
  18. ТРУСИКИ
  19. ВСТРЕЧА
  20. ДОКТОР
  21. ДЕТЕКТИВЧИК
  22. ПАМЯТНИК

* * *

В ЗООПАРКЕ

Говорят дети:

- Военные — это генералы, офицеры, прапорщики и солдаты. Они в погонах и сапо­гах, фуражках и шинелях, с автоматами и пистолетами, на танках и в самолетах.

- Они – человеки?!

Говорят взрослые:

- У солдата ничего не было, и ему за это ничего не было.

- У офицера все было бы, если бы ему за это нечего не было.

- У прапорщика все было, а ему за это ничего не было.

- У генерала – все есть, и раньше у него все было.

 Диалоги рядом с шаржистом, который рисует людей в образе животных в зоопарке, можно услышать немало интересного. Вот несколько зарисовок:

Подходит мама с ребенком к клетке.

- Это кто?

- Это медведь. — Смотрят на табличку. — Он хищник.

- А это кто?

- Это выдра. — Смотрят на табличку. — Тоже хищник.

- А это кто?

- Это художник-шаржист.

- А он хищник?

Смотрят на ценник.

- Судя по цене рисунка, хищник!!!

***

Смотрят на пруд с утками и лебедями, куда посетители иногда бросают монетки:

- Мама,  эти уточки специально плавают, что бы денежки собирать в пруду?

- Нет.

- А чего они тогда здесь плавают?…

***

Перед рекламой:

- Это что?

- Шарж.

- А зачем?

***

- Что такое шарж в образе животных?

- Твое лицо и хвост.

***

- Я представляю, как меня нарисуют…

- За такие деньжищи я сама тебя нарисую!

***

- Давай тебе шарж нарисуем?

- А зачем?

- Узнаешь свое истинное лицо.

***

- Мама, папа! А этот дядя меня раком нарисовал!!!

***

- Это чё?!

- Прочитай, подумай.

- Если бы я думала, я бы не спрашивала…

***

Смотрят на рекламу, где написано: «Дружеские шаржи в образе животных» и нарисованы Долина-лягушка, Киркоров-павлин, Степаненко-утка, Якубович-кролик и др., читают:

- Дурацкие шаржи… Детские шары… Зверские шаржи…

***

Читают и «узнают»:

- И я узнал! Этот! Та! Тот! А это он! Она! Тот самый! — я всех узнал!

- Нет! Это жена Петросяна, Филипп Пугачев, …

- Лягушка с лицом!  Муж Пугачевой, Страна дураков…

***

Рисуются…

- Тебе какую губную помаду нарисовать? Итальянскую или французскую?

- Все равно. Лишь бы вкусная была.

- Почему?

- Покажут мне шарж, я в обморок упаду. Он (кивает на стоящего рядом мужа) сделает искусственное дыхание рот в рот и поужинает на халяву. А мне вечером готовить не надо будет…

***

Разговаривают между собой:

- Мам, а я на кого на шарже похож?

- Догадайся сам.

- Ну, хоть намекни…

- На того, кем тебя бабушка называет на даче.

- На козла что ли?

- Нет. Когда и мы с папой дома, а ты себя хорошо ведешь…

- Значит на котика…

***

- Вы сами себе веснушки нарисовали или мама с папой подарили?

- Это я под дуршлаком загорала…

***

САША КРАСНЫЙ

Это случилось на побережье южного моря в первые дни  моего пребывания в орлр ПВО (отдельная радиолокационная рота противовоздушной обороны). Вместе с женой нас поместили в ме­стном радиоузле за фанерной перегородкой с казармой. Чем-то это напоминало жизнь молодого командира взвода из фильма «Офи­церы». С той лишь разницей, что у того были красные пролетарские шаровары, а у меня – партбилет и диплом замполита.

Как-то утром, задолго до подъема личного состава вызывает меня посыльный к командиру роты – серьезному грузному капитану, пользовавшемуся заслуженным авторитетом и любовью подчинен­ных. За глаза его в части звали «батей».

- Читай, замполит! – протягивает мне капитан обрывок бу­маги, на котором мелким и красивым почерком выведено следую­щее: » прощай братишка не поминай меня лихом я проиграл себя в карты передай при­вет жене моей и ребятам не ищи меня это бесполезно не связы­вайся с Серегой это до добра не доведет. Сашка.» А сбоку припи­сано: » я проиграл себя в карты на смерть.»

Прочитав записку, я почувствовал как по спине пробежала мелкая дрожь. Только принял должность и на тебе – ЧП! Да какое!!!

- Давай думать, что теперь делать будем, — произнес капи­тан, увидев что я понял перспективу ближайших дней, и взялся за трубку телефона.

Но думать по большому счету пришлось всей роте. Офи­церы, прапорщики, сержанты были созваны на экстренное совеща­ние, где для меня кое-что выяснилось в течение первых минут.

Пропавший — Саша Красный. Младший сержант и командир расчета, который прослужил уже больше года на РЛС дальнего действия. Женат, имеет ребенка. Призван из Донецкой области. Ук­раинец. Беспартийный. Ничем особым не выделялся.

Все вместе тут же составили план действий и отправились на поиски.

Во-первых. Если написано в записке «прощай!», значит, все подозревают самое худшее. Поэтому в первую очередь мы стали прочесывать все закутки в казарме и на пози­циях, отправили группу к побережью моря в поисках возможного трупа. Обыскали все по­садки – лесные насаждения у роты. Но все безрезультатно.

Во-вторых. Карты отдают криминалом. Поэтому обратились в милицию по поводу картежников, играющих на деньги (и не только!) в нашем городишке. Но нас ждала та же картина. Не свои,  не приезжие гастролеры в последние двадцать лет такой крайно­стью никогда не отличались.

Может он жив и записка – это просто повод спрятаться на­долго?

Установили наблюдение за женой пропавшего, боясь вол­нениями разбить девичье сердце с одной стороны, а с другой — не спугнуть бы пропавшего сержанта, что б не затаился надолго.

Опросили сослуживцев, общавшихся с ним в последние дни. Отправили гонца к родителям, так как телеграмма в такой ситуации – не лучшее средство информации.

Быстро ли коротко ли длится летний день на юге, а первый день поисков не привел ни к чему.

По утру стали разбираться с Серегой, связываться с кото­рым, судя по записке, было не рекомендовано. Выяснилось, что это какой-то гражданский парень, который раз в месяц на бензовозе появлялся в части, привозя горючее на дизеля. Но в лицо его знала только еф­рейтор Воценко – подчиненная Саши Красного. Да и то, видела она его лишь пару раз и сказать ничего толкового об этом водителе не смогла.

Однако, она вспомнила, что по субботам Серега ходит на дискотеку к турбазе, где его скорее всего и можно застать. Как раз была суббота и командир сформировал группу захвата, которая ве­чером должна была  отправиться на поиски таинственного парня, наверняка имевшего отношение к происходящему.

Но в обед произошли интригующие события.

Как я уже говорил, жена Саши Красного была под наблюде­нием вместе с сыном уже больше суток. На вопрос к трехлетнему ребенку: «Где твой папа?» – наши добровольные «оперативники» по­лучили скромный ответ — «на работе».  Сама жена, когда её «соседка» (по нашей просьбе) спросила о последней встрече с Сашей, отве­тила, что они виделись неделю назад. Как раз в последнее уволь­нение сержанта домой.

А вот соседи в показанной им фотографии семьи Саши Красного признали… своего ребенка! Оказывается, мальчик, раз­рекламированный всем друзьям и командирам, был соседским па­цаном, с которым молодые отец и мать просто сфотографирова­лись!

Значит, не так уж прост этот парень. А для увеличения коли­чества предоставляемых увольнений он специально наврал в роте о своем отцовстве и в полной мере пользовался благосклонным отношением к нему командиров. Мало того, его якобы «жена» не расписана с Сашей и доводится ему просто любовницей!

Такой поворот дела наводил на мысль о любых вариантах поведения солдата, склонного к обману. Поэтому на встречу с Се­регой отправились все напряженные и злые после бессонной ночи и  суетливого дня, проведенных в безрезультатных поисках.

Группа переоделась в гражданскую одежду и разбились па­рами на танцплощадке, имитируя отдыхающих турбазы. Все шест­надцать пар искали гла­зами парня, похожего по описаниям на Се­регу, готовые в любой момент задержать его.

- Вот он! В белой рубашке танцует! – узнала его Воценко в полутьме дискотеки. И наши танцующие пары, вальсируя, стали приближаться к парню в белой рубашке.

Первым его взял командир взвода Компотов. «Пятнадцати­летний капитан» (в этом звании он проходил уже полтора десятка лет и ему оставалось полгода до пенсии), в чьем подчинении был Красный, резко схватил за руку парня в белой ру­башке и потащил к машине. Вытащенный из рукава куртки капитана арматур­ный прут не вызывал никаких сомнений в серьезности намерений переоде­того офицера. И бледный от испуга парень полез в кузов военной машины, стоящей за забором.

В синяках и ссадинах, полученных от сопровождавших его солдат и сержантов под тентом автомашины, он был доставлен в канцелярию командира роты. Но при свете ламп все оторопели. Не тот Серега! Этот парень  — с соседней улицы, он — сын бывшего пра­порщика роты,  а ныне курсант-отпускник, прибывший на каникулы после первого курса военного училища.

Оставив его с извинениями командиру, группа ломанулась назад – искать настоящего Серегу!

Через час второй парень в белой рубашке си­дел в канцеля­рии, размазывая разбитые в кровь руки и лицо. Тот! Но и он ничего не знал ничего интересного о Саше Красном, кроме того, что перио­дически попивал с ним портвейн в посадках за позицией роты и ре­гулярно снабжал сержанта вином.

Что делать? Пытать дружка дальше и сдавать его милиции? Докладывать наверх о нашей беспомощности? Объявлять розыск официально? Пока эти и другие мысли проскакивали в голове, раз­дался междугородный звонок по телефону. Докладывал посыльный, отправленный на «родину героя».

- Нашел!!! – закричал в трубку прапорщик. – Лежит дома пья­ный в дрибодан. Выпил весь семейный запас спиртного от вина до одеколона!

- Буди и конвоируй в часть! – громовой голос командира роты казалось долетал к абоненту, минуя телефонный кабель. И добавил, улыбаясь, — Нашелся…

ЦЕЛИННИКИ

В очередной «черный» понедельник меня вызвали в часть. И, впервые направили в длительную командировку. И не куда-нибудь, а на целину! Но почему-то ее называли «картофельной». Почему так, я узнал позже.

Помощь граждан­скому населению в сборе урожая считается нормой, особенно когда речь идет о сборе зерна. В таких случаях в военных округах соби­рается сборная часть из различных подразделений, которая на про­тяжении полугода колесит по стране и вывозит хлеб в закрома. По­четно и ответственно.

Картофельная целина – дело другое. Здесь собирается сборный отряд из тех, без кого в части спокойнее, да дембелей, от которых стонут в последние месяцы службы. Как говорится: «На тебе, Боже, что нам негоже!». Отправляются ма­шины, которые своим ходом в состоянии только заехать на погру­зочные платформы, а дальше — «трава не расти»! Во главе этой ша­рашки (иначе не назовешь!) ставят трех офицеров (командир, замполит и зампотех) и прапорщика – старшину.

От такого трехмесячного похода в никуда отказываются все офицеры, кто знаком с подобным делом даже понаслышке. Поэтому попадают сюда или алкоголики, или дураки, или новенькие. Если бы я попал в такую переделку во второй раз, то считал бы себя крети­ном – это точно! А так, я — новенький. Но все по порядку.

Так как все мои предшественники отказались от подобного предложения в силу ряда причин (один заболел, у другого — боевое дежурство, третьего было просто страшно выпускать за пределы родной части), то мне пришлось уже догонять эшелон, который отправили сутки назад в направлении Мордовии.

Кроме номера состава я ничего не знал о том, что меня ждет впереди. И где-то под Воронежем, поздно ночью, на запасных путях, по указке путевого обходчика мне удалось найти «своих»: десятка два открытых платформ с ЗИЛами, да теп­лушки (офицерская и солдатские).

Обходчик меня предупредил, что в тупик нас поставили не случайно. Еще часа три назад наш состав стоял рядом с дагестан­ским, но такое соседство показалось слишком опасным для окру­жающих. Несколько цистерн с коньяком и вагоны с вином рядом с солдатами — это как горючая смесь с поднесенной спичкой – в лю­бой момент жди ЧП.

Поэтому теплушки в темноте я скорее нашел по запаху пе­регара, чем по часовым или номерам вагонов.

Поднимаюсь в вагон и столбенею.

Стоит качающийся мужик с кружкой и надкусанным куском сала. Усы, голос, тельняшка, мощные волосатые руки, — все ужасно знакомое. Старший лейтенант, Полоян! Дважды разжалованный из капитанов, вечно под газом, но известный всей части спец по авто­мобилям! Значит это зампотех.

- Ба! Заходи, замполит! Заждались! – сказал и упал. Пьян!

В углу храп, заглушающий грохот проходящих поездов. На лежащем — капитанский китель, облеванный  и посыпанный пеплом от сигарет. Похоже, что владелец кителя и обладатель могучего голоса  — мой нынешний «целинный» командир.

Справа натянута простыня, из-за которой слышатся удары и дикие крики: кого-то бьют. Значит, третий – старшина, который вос­питывает подчиненных.

Похоже я прибыл вовремя. Экзекуция только начиналась. Два бойца вытирали сопли и стояли, понурив голову. От них несло вином за версту. Да и на ногах держались с трудом.

- Тащите все сюда! Требую продолжения банкета!!! – орал старшина.

Больше часа потратил я на знакомство с новыми для меня сослуживцами и успокоение «командного состава», отправив пьяных солдат в свою теплушку. Собрав все фляги, которые удалось найти, вылил содержимое под колеса, двинувшегося к «целине» поезда. Чем заслужил мат за спиной и косые взгляды личного состава.

Как и предполагал обходчик, наш эшелон успел поживиться дагестанским спиртным, залив дешевым вином фляги и обменяв тушенку на пять литров коньяка. Вино – бойцам, коньяк – офицерам. Благо, стояли недолго. По кружке на брата – это дембелям только разминка.

Следующие сутки прошли в трёпе с пьяным офицерством, знакомстве с людьми и организаторской работе. Состав шел с минутными остановками на перегонах, и я только успевал перескакивать с платформ в теп­лушку, меняя часовых на платформах. Офицеры опохмелились и завалились спать, а я стал «службу служить».

Как настроить солдат на работу в «черном теле», если у них только один стимул – скорее уволиться? К тому же неработающих машин почти половина отряда. Об этом все знали – сами грузили технику. Только одним: быстрее уберем урожай – скорее они вернутся к себе в часть и уволятся.

Удалось познакомиться почти со всеми и узнать, что в со­ставе отряда откомандированы в основном старослужащие солдаты и сержанты, три молодых солдата, случайно по­павших в такую переделку, да с пяток бойцов, из числа отслуживших один год. Среди последних двое были из соседнего с моим подразделе­ния, и мечтали побывать в отпуске или, на худой конец, получить звание сержанта. Зная их командиров, мне бы это удалось органи­зовать. Вот получается и вся моя опора на первое время.

Ночь простояли в тупике на станции Рузаевка, а рано уто­ром меня будит дневальный – прибыла линейная милиция по нашу душу.  Предъявляют мне ордер на обыск эшелона.

- Какие проблемы? – отвечаю. — Шерстите…

Пока три милиционера лазали по машинам и платформам, мне удалось выяснить, что на подъезде к Рузаевке был обворован состав с новенькими ЗИЛами, которые стояли рядом с нашим эше­лоном. Запахло криминалом! Вот только наши ли бойцы постара­лись или кто другой? Это могли знать «мои» землячки. Но они мол­чали…

Часа через два-три начальник линейного пункта милиции и его подчиненные собрались ко мне в теплушку. Извинились, подпи­сали бумаги  и стали уже уходить, как вдруг видят: сидит на капоте нашего ЗИЛка боец и бреется, глядя в зеркальце заднего вида.

Все бы ничего, да только цвет того зеркала не защитный, как у всех наших машин, а синий! Точно такой же, как у новеньких машин из тех, что обворованы!

- Все, лейтенант! Состав арестовываем для досконального осмотра. Каждая сворованная вещь ценой свыше 50 рублей – уго­ловное дело! – стал вмиг суровым майор-милиционер.

- Дайте мне хоть час! Не суетитесь пока. Я сам с ними раз­берусь, — только и смел попросить я, дав команду собрать всех бой­цов.

Долго ли, коротко ли я вел воспитательную работу уже не помню. Важен результат: шесть аккумуляторов, пару карбюраторов и зеркало заднего вида, которое взяли из-за понта – вот и все, что украли горе-водилы.

Сознаться-то они сознались, в вот уговорить их отдать де­фицитные запчасти оказалось труднее. Дело в том, что солдатам важнее было работать на исправных машинах, чем отдать запчасти, попасть в милицию, и в лучшем случае быть постоянными дневальными на целине. Вот тебе и патриотизм дембелей!

Спустился я к майору. Объяснил суть дела за флягой не вы­литого первой ночью коньяка. Бывалый милиционер подсказал, что штраф в пятикратном размере был бы единственным шансом на реше­ние этого дела. А это больше тысячи рублей. Где взять такие деньги?

Пустили фуражку по кругу, отправили срочные телеграммы домой, загнали пару ящиков сгущенки местным ребятам на рынке и насоби­рали почти всю сумму.

Взял я координаты начальства, собранные с бойцов деньги в качестве штрафа, добавил своих, и отправился своим ходом в Саранск. Как попал на прием, что плел пожилому полковнику, как размазывал свои же сопли – это уже не имело никакого значения. Главное, бойцов под суд не отдали, докладывать по команде о про­исшествии никто не стал, и через пару суток мы уже разгружались в месте назначения.

Еще месяц потом мы возвращали долг под мою расписку. Но за вино, вылитое под колеса поезда в первый день знакомства, на меня уже никто не косился.

ВСТРЕЧА С КАМЧАТКОЙ

Первое, что мне рассказали на КПП бригады, когда узнали куда я с семьей попал по обмену, это бородатый анекдот про вер­толет – самый надежный вид транспорта на Камчатке. На подлете к моему седьмому дивизиону он якобы не садится, а зависает на пару мет­ров над вертолетной площадкой и сбрасывает груз с людьми так быстро, что бы «местные» не успели взобраться в кабину.

Местные – это обыватели седьмого зрдн (зенитно-ракетный дивизион С-75) полуострова Шипунский рядом с бухтой Железная. Самый отдаленный в корпусе, дивизион славился регулярными ЧП: само­стрелы, дедовщина, голод, гибель людей, голод, разгильдяйство офицеров и т.д. и т.п. Попасть в подобные подразделения ПВО счи­талось как бы оказаться в заднице, ну а 7-ой зрдн – Шипунский — был в ней дыркой.

Но и до нее долететь оказалось не так просто.

Месяц мы жили в одной комнате гостиницы с семейной парой таких же бедолаг и бывалым старшиной, который выехал три ме­сяца назад с Шипуна и никак не мог вернуться с полученным иму­ществом для личного состава. Каждый день мы ездили в аэропорт, но по погодным условиям улететь не могли.

Однажды опоздали на свой вертолет, и его отдали погра­ничникам и связистам, которые в этот день прибыли раньше нас. Но, как оказа­лось, повезло нам, а не им. При заходе на посадку вертолет раз­бился.  Погибли шестеро из десяти.

Пока шли разборки с происшествием, я и старшина отпра­вились получать пополнение. Разговор в части был до удивления прост.

Перед строем принявших присягу бойцов старшина задал один вопрос:

- Все те, кто получил мыло и в рюкзаке есть веревка, — шаг вперед!

Строй дрогнул с придыханием:

- На Шипун отбирают!!!

Все примолкли и шагнули… назад. Впереди остались только два водителя из автороты, которым грозил дисбат. Свои командиры их предупредили заранее, что с Шипуна на суд их не отправят, и лучше там спрятаться, чем загреметь под трибунал. Еще трое про­сто не сообразили, как надо поступить, и остались на месте.

Таким образом, пять человек-добровольцев на смену увольняемым мы и забрали с собой.

В первый же солнечный безветренный день мы вылетели к новому месту службы. Правда, приземлились, как это и положено: на землю. Погода не позволяла взлет и летчикам пришлось сидеть несколько часов в ожидании. За это время произошла сдача ста­рыми и прием должности новыми офицерами. Увольняемые заняли места в вертолете и… одни улетели, а другие остались! Кто не ус­пел, тот опоздал !

Надо сказать, что первое впечатление от увиденного не ра­довало. Океан с трех сторон, пропасть перед ним в несколько сот метров и скала, с прилепленными к ней казармой, позицией и тремя ДОСами (домами офицерского состава) на высоких сваях (что б тающим ледником не смыло весной и снегом не замело печные трубы зимой).

Меня с семьей поселили в землянку, жилплощадью метра четыре-пять, где еще стояли печь и солдатская кровать. Оставив обживать нашу новую квартиру пятилетнего сына с женой, я отправился знакомиться с людьми. По дороге встретил мужика в бушлате, который и повел меня к ка­зарме. На бушлате просматривалась четыре звёздочки – капитан. Как оказалось потом, это был командир батареи.

По пути нам попалась нечто, называемое капитаном баней, дизельной и кочегаркой одновременно. Пройти мимо я не смог. И не зря. Внутри, прибитый через рукава телогрейки и сапоги гвоздями к стене, висел боец и плакал: его распяли за несвоевременное вклю­чение дизелей!

- Это один из видов наказания «дедов», — меланхолично объяснил мне капи­тан.

Да я и сам догадался, снимая солдата вниз. Как и увиденные мной ложки с дыр­ками и выцарапанными инициалами (если рабочий по столовой при раскладе посуды на столы не угадывал кому попадет именная ложка, то он наказывался не менее изощренно). Или очки в туалете свободного падения (первое, на ветру, — для молодых, второе – для черпаков, третье – для дембелей). Мало того, старослужащие из числа тех, что улетели час назад, в минуты кайфа строили над про­пастью личный состав и имитировали расстрел!

Одним словом, я попал туда, откуда в основном бегут…

В казарме дневальный не только честь не отдает, но и во­обще у тумбочки отсутствует. Офицеры сидят в ленкомнате и ре­жутся в домино, а когда хорошая погода — сматываются на охоту или рыбалку, оставляя только ответственного. Да и тот постоянно просит пистолет и патроны на дежурство – боится подчиненных. Командир был вечно пьян – брагу гонят в дивизионе стиральными ма­шинами все, кому не лень. Его предшественник сидел на игле. Мой сменщик ждал замену лишний год. Никто не хотел сюда ехать.

Жене перечислять впечатления от увиденного в первый день я не стал. Решил, что утро вечера мудренее – может и не так страшен ди­визион, чем это кажется. Легли мы спать, выпив для снятия стресса с начальником штаба бутылку водки, привезенную мной с большой земли.

А поздно ночью будит меня телефонный звонок:

- Товарищ капитан, — докладывает телефонист, — КП горит!

Я даже дар речи потерял. КП – это командный пункт. И он горит?

Как оказалось, правда, горит. И горит уже час ярким пламе­нем.

Спасти большую половину техники мы смогли. Как потом разобрались, пламя занялось от брошенного окурка. Первыми вос­пламенились дизеля, потом зал оперативного дежурного на КП. Воды нет, огнетушители не работают. Поэтому огонь сбивали снегом и бре­зентом, а то, что уже занялось, геройски вытаскивали, как бурлаки из укрытия и оставляли тлеть вдали от позиции.

Доложили по команде о происшествии. Через неделю приземляется вер­тушка – так здесь называют вертолет. Выходят генерал и пяток пол­ковников и спускаются к позиции. На встречу два трехлетних пацана – дети офицеров. Добренькие дяди протягивают им конфеты, уго­щают. А пацаны отказываются.

- Что это, дядя прапорщик? – обращаются они к генерал-лейтенанту. Чем-то его погоны напомнили именно его. А выше майоре они никого раньше не видели. -  Мы не знаем! Вы дайте нам лучше яичко настоящее или сгущенки вареной – они вкусные! Из сгущенки мороженое делать можно.

- Какое -такое мороженое? – удивляются члены комиссии.

- Фруктовое! Сбиваешь ложкой снег со сгущенкой в тазике, добав­ляешь брусничного варенья и ешь! Пальчики оближешь. А конфеты мы еще никогда не ели.

- Да и яиц они еще не видели. У нас ведь только яичный по­рошок, — продолжает беседу наш начальник штаба. — Чайки в этом году почему-то не гнездились. А на соседней скале в прошлом году разбился повар, карабкаясь за этим деликатесом. Теперь мы туда не ходоки.

Удивились штабные офицеры, но промолчали. Как нас и предупреждали,  члены комиссии и правда оказались до удивления «штабными». На разборе причин пожара один из них кричал громо­вым голосом:

- Вы что! Не могли взять тросы на каком-нибудь корабле?! Вон их сколько вокруг! И спасли бы всю технику! – показывает полковник на сигнальные огни сухогруза и рыболовецкого судна, как раз проходящих мимо нас в нескольких милях в океане.

Не доходит до мужика, что эти суда проходят раз в неделю, а то и в месяц. И добраться к ним можно только на единственной моторной лодке – личной собственности и гордости старшины. А на резиновых лод­ках, которые есть у каждого офицера, можно только чавычу и ки­жуча, горбушу да кету вытаскивать из сетей, поставленных на ночь. Да и добираться к берегу пешком надо часа четыре!

Тем не менее, наличие сухогруза в океане всколыхнуло весь женский персонал нашего «городка». Пока комиссия работала на позиции, они набросились на меня.

- Замполит, заводи танк! Едем в магазин!!! Второго такого случая может и не быть, — кипятилась беременная на восьмом ме­сяце жена командира стартового взвода.

Со старшиной, как ветераном Шипуна, получил добро у командира. За­вели тягач, броню которого тут же облепили четыре женщины, оде­тые по походному (резиновые сапоги по самые никуда, косынки, те­логрейки и рейтузы с начесом) с парой бойцов им в помощь, и мы поехали.

Тут я узнал, что такое «дорога жизни» на Камчатке. С одной стороны от­весная стена, а с другой — обрыв до океана. Ширины серпантина по скалам, который выполнял роль дороги, хватало только для гусениц тягача. И то порой они нависали над океаном. Разойтись с встречной машиной можно было только в трех местах. Да и на этих развилках стояли кресты. Каждый год кто-нибудь срывался в про­пасть или замерзал в пургу на этой трассе.

Пополнить ряды погибших совсем не хотелось. Но иного пути ведь нет?

С горем пополам (глох движок!), останавливаясь пару раз «по нужде»,  закрывая глаза от страха на поворотах, мы спустились к океану, где старшина на моторке и доставил нас к судну.

А здесь своя проблема. Пока мы добирались к сухогрузу, волнение океана усилилось. Нашу плоскодонку подбрасывало так, что она взлетала выше борта корабля! Если мы со старшиной про­сто прыгнули с борта на борт и оказались на палубе, то для женщин спустили рыболовец­кий трал, в который они как рыбы и набились! И краном их перевезли на корабль. Похоже не в первый раз это делали мо­ряки на подобных встречах!

На судне разговаривали в основном женщины, наседая на капитана с жалобами и просьбами. Уговорить они могли кого угодно. В этом я сам убедился еще в дивизионе, когда мы отпрашивались у командира. Но через какое-то время, зато­варенные компотами, мороженым мясом, вином, водкой, свежими огурцами и яблоками, сигаретами, мы уже сидели в моторке.

Обратный путь ни чем не отличался, кроме как бесшабаш­ным весельем от принятого спиртного и радостью от покупок.

Дележ состоялся наверху. Роздали не потраченные деньги, поделили банки и овощи с фруктами, водку и сигареты по справед­ливости. Кому пол-огурца, кому бутылка на пятерых, пачка сигарет на двоих и т.п.

Как жить?

Но выживали же до нас!

Тут с порога соседнего дома раздается дикий крик и мат.

- Машка!.. Скотина!.. Мерзавка!.. Мерзавец! Засранец! Сгною! Что б вам до большой земли не долететь! Удавлю!!! – кричит соседка.

Оказывается она назвала свою кошку по имени жены ко­мандира, которую люто ненавидела. А двоих котят – в честь коман­дира и начальника штаба. И при каждом удобном случае выражала свои чувства. В этот раз она узнала, что её семье выделили не водку, а вино. Вот и расстроилась.

Через месяц членам комиссии удалось улететь. Они за­брали с собой нерадивого командира и часть бойцов, от которых необходимо было избавиться. Сами вздохнули с облегчением, надеясь никогда сюда уже не попасть.

А мы остались жить.

За год ни одного трупа и под суд никто не загремел.

Выжили.

КВАРТИРАНТЫ

Известно, что два переезда равны одному пожару. Это отлично известно тем, кто переезжал, и не раз. А вот купить-снять квартиру или комнату – дело, как было так и есть, не менее проблематичное.

В былые времена каждый солидный город славился своей тусовкой для потенциальных квартирантов и вла­дельцев свободных метров жилья, ищущих друг друга для удовле­творения взаимных потребностей.

Власти запрещали нелегальную сдачу и съем жилья, найти хорошего маклера для покупки квартиры — сложно, а услуги его дороги. Но, тем не менее, в Москве уже на вокзалах можно было найти угол, в Ленинграде собирался народ по выход­ным на Львином мостике.

Как-то жизнь заставила и меня искать жилье для семьи в  самих воротах Северного Кавказа. В городе Ростове-на-Дону для этих целей существовала толкучка возле Центрального рынка.

Будучи старшим лейтенантом, я отправился туда на поиски комнаты в военной форме – с моим окладом на квартиру рассчитывать было сложно. Но надежда была.

Первые минут двадцать я стоял, присматриваясь, и безостано­вочно курил. Жена дала установку – подешевле что-нибудь найти. В то же время, хотелось бы и район достойный вычислить, и хозяйку надёжную заполучить, и в деньгах сойтись.

Курил и прислушивался к разговорам. Сам больше молчал, лишь отвечал на вопросы у интересующихся. Все как-то здесь было подпольно, шепотком, как у резидентов в кино.

Стрельнул у меня сигарету какой-то дедок и что-то сунул в руку, якобы пожимая. Постоял рядом. Отошел к бабкам. И слышу я краем уха:

- Офицерика видать жена из дома выгнала. Комнатушку ищет.

Смотрю, вокруг меня стали тетки какие-то тусоваться. Одна предложила угол в доме.

Я молчу. Курю. Прикидываю.

Подходит другая:

-  Ты парень к Николаевне не ходи, — кивает на первую. — Алкашка она. Все деньги твои пропьет и в пьяном виде драться начинает. Лучше ко мне. У меня комнатка с цветочками и видом на реку.

С другой стороны прямо в ухо третья картавит:

- Не слушай Маринку. Сучка она. Без мужика живет и ищет себе кого поскладнее. Лучше ко мне на Северный. Я  не дорого возьму.

Тут опять дедок подваливает.

-  Сынок, не связывайся.  Ты не спеши. Лучше сам выбирай.

Вдруг рынок вмиг оживился. С противоположной от нас стороны идет женщина неопределенного возраста с рыжими волосами и яр­кой помадой. Почему-то сразу показалось, что она местная. Похоже сдает жилье! Но молча идет, сама глазами стреляет, клиентов ищет. К ней с вопросами, а она с улы­бочкой в мою сторону.

Наши взгляды встретились. Мимо меня проходит и сквозь зубы произносит:

- Сегодня в семнадцать ноль-ноль на перекрестке Энгельса и Ворошиловского, под светофором. Квартирка для тебя. Приходи не пожалеешь! В цене сойдемся…

- Буду, — произнес я в ответ, глядя вслед удаляющейся фи­гурке.

Квартира в центе города и для меня, военного, — это мечта. Хотя цену я еще и не знаю. Вдруг пролечу?

Но до вечера время еще было. И я стал искать еще вари­анты.

Дедок советовал съездить на Северный – городской район недалеко от части. Оказывается, он мне в руку сунул при стрельбе сигарет бумажку с адресом. А тут еще и тетка предлагает посмотреть комнату в этом районе. Поеду!

Садимся мы с ней в автобус, и через час уже были на месте. Поднимаемся в квартиру на шестом этаже, где она обещает мне одну комнату из трех. Значит с соседями. С кем жить придется?

На месте выясняется, что соседкой будет эта самая Ольга Петровна с бабкой парализованной, и её ребёнок — девочка лет двенадцати. В третьей комнате живут два грузина-торгаша. В приоткрытую дверь раз­давалась музыка и смех веселой компании – полдень, а народ уже гуляет! Или до сих пор гуляет, с вечера?

Такое соседство я мог пожелать кому-нибудь другому и, как мне показалось, вежливо отказался. Нельзя было все это рассказать ещё там, на рынке!

В результате услышал массу комплиментов в спину пока спускался по лестнице.

Зарулил я и по адресу дедка. Все путем. Отдельная квар­тирка в доме типа общежития. Одна кухня на семь семей, но если плитку поставить в комнату, то жизнь в общем-то изолированная. Хозяйка сдает квартиру на длительный срок, а сама уезжает.

Договорился я с ней на следующий день. Деньги-то надо за полгода вперед платить! И поехал к жене в гостиницу.

А самого свербит центровой вариант. Впереди встреча назначена с ещё одной хозяйкой! Вдруг и квартира и цена нас устроит?

Одним словом в пять вечера я с женой стоял под светофо­ром и ждал рыжую. Стоим минут двадцать, а её нет. Только рядом какой-то амбал крутится (видок у него такой, будто бы он вчера из зоны выписался), на нас посматривает. Мы – на него. Не выдержал первым он:

- Иллону ждете?

- Рыжую что ли? – отвечаю вопросом на вопрос.

- Её, значит. Мне она тоже встречу здесь назначила. Хахаль я ейный. Живем мы вместе у меня, а её квартиру сдаем. Но что-то она опаздывает.

Смотрим, из-за угла показывается Иллона!

Я пью, знаю как пьют, но такая пьяная ростовчанка в центре города – это надо видеть… Она передвигалась, умудряясь задевать и левым бедром и правым плечом противоположные стена пере­улка! В дрибодан!!!

Жена меня дергает за рукав: «Может не будем квартиру смотреть?»

А мне стало интересно. Не с рыжей же жить, а в отдельной квартире!

Между тем квартирная хозяйка подплыла к нам, и ткнув в сторону подъезда сказала:

- Нам сюда!

Идем мы по темному, без единой лампочки подъ­езду в кирпичном сталинском доме. Она, амбал, я с женой. Жуткова-то…

На первом же лестничном пролете я споткнулся обо что-то мягкое и большое. Пригляделись. Лежит что-то вроде ковра или рубероида ру­лончиком метра в три. И как первые прошли его не задев?

- Что это? – спрашиваем.

- Да прикончили кого-нибудь. Еще не воняет? – буднично так говорит хозяйка.

Откинул я край ковра и отшатнулся. Точно мужик заверну­тый лежит!

Но живой. «Дай закурить, – лепечет. – Спать мешаешь, так дай папироску или стакан налей!»

Жена меня второй раз одергивает. Заканчиваем просмотр, мол! Идем назад!

А мне еще интереснее. Что там впереди нас ждет.

Поднялись на третий этаж.

Стала шарить эта Иллона по карманам, выворачивать сумочку в поисках ключа от квартиры. Пусто! Нет ключей!

- Посуетись Федя! – это она амбалу говорит.

А уже поздний вечер. За окнами сумерки. На лестничной пло­щадке тьма. А этот здоровенный мужик звонит соседям и спраши­вает:

- У Вас топор есть?

Ему даже двери не открывают!

Тем не менее, в четвертой обзвоненной квартире ему не только открыли дверь, внятно ответили, но и дали стамеску вместо топора – там сосед был еще шире в плечах и выше на полголовы.

Повозившись минут десять с дверью, амбал вскрыл квар­тиру и впустил всех в коридор.

Что и говорить, это были хоромы! Такие дома только в сталинские времена строили. Высокие потолки, паркет, балкон, кухня в шестна­дцать метров! Мечта, а не квартира.

Пока  моя жена смотрела кухню, проверяла краны, плиты и прочую мишуру, Иллона скинула кофточку и между прочим так го­ворит:

- Ну что, офицерик, успеем перепехнуться!?

От такого предложения я даже присвиснул. Вот дает баба! При живой жене за стенкой и хахале на лестничной клетке такие предложения!

Нет уж, думаю, как-нибудь не сейчас и не с тобой. Но про цену квартиры на всякий случай спрашиваю. Надо же, доступный вариант с такими же как на Северном расценками! И то же деньги за полгода вперед.

Но почему белье сушится на веревках? Такое чувство, что здесь кто-то другой живет. Это и по развешенным платьям видно, и по костюму, который на спинке стула висит, и по детским игрушкам в углу. Еда в холодильнике. Что-то здесь не так.

В общем договорились мы, что завтра в это же время при­дем с деньгами и вышли с женой на лестничную площадку. Прежде чем уйти, решили мы к «будущим» соседям заглянуть. К тому му­жику, что дверь не побоялся открыть.

В этот раз открыла его мать, судя по возрасту. На наш во­прос об Иллоне и её квартире, он рассмеялась:

- Почувствовали подвох? Вы не первые, кого Ирка кидает. Иллоной она себя для понта называет, а так она — сучка сучкой! Берет деньги за полгода-год вперед, люди вселяются живут не­делю-другую. А она с дружками пропивает да прогуливает все. Как деньги кончаются, находит новых квартирантов. А старых выдворяет. Все по одной и той же схеме!

- А как же люди, жильцы? Что они?

- А что? Да ничего! Не прописаны, без милиции люди на свой страх и риск вселяются. А Ирка порядочная. Шмотки в мешок соберет, у дверей поставит. А замок новый врежет! Иди доказывай кому сможешь, что ты здесь жил!

Вот такие дела.

Отказались мы от квартиры в центре, уехали жить на Се­верный. Протеже дедка с рынка оказалась более порядочной. Она попросила освободить квартиру только через три месяца.

Новое жилье мы уже искали через знакомых.

ПИСЬМО В РЕАНИМАЦИЮ

«Привет из-за забора, Чахлый! Знаем, тебе сейчас не сладко. Но и мы не глюкозу из капельниц пьем.

Не прошло и недели, как ты открыл глаза после кайфа от наркоза в реа­нимации. Это радует. Две операции подряд – это же как мужику аборт. Не знаю можно ли тебе смеяться, но пить впри­глядку уже пора!

По этому поводу есть предложение подкупающее своей но­визной. Вы­пьем. Но так как без тоста я не пью, то слушай:

В одном прелестном уголке мира жила женщина. Много мужчин пытались увидеть ее, но никто не знал, где она живет и как ее найти. Только легенды переходили из уст в уста о прекрасной женщине по имени Халява, с которой можно пить и есть, веселиться до утра и радоваться жизни.

И вот однажды на вершине высокой-вы­сокой горы стоял джигит и смотрел на летающих под ногами орлов.

Вдруг он увидел прекрас­ную женщину, но… на другой вершине.

- Халява, – подумал джигит, когда прекрасная незнакомка с сосед­ней горы при­зывно махнула рукой. – И закричал на все горы: «ХА–ЛЯВА!!!!!!! Я иду–у–у!»

Он схватил бурдюк вина и стал спускаться вниз. Перехо­дить долины, водопады, ру­чьи, овраги, перепрыгивать расще­лины, карабкаться через ущелье и взбегать вверх. Наконец под­нялся на соседнюю вершину. И что же он видит? Сотни молодых мужчин стоят вокруг старой, кривой, некрасивой женщины.

- Разве ты не Халява? Тогда кто? И зачем звала? – спрашивали они.

- Никого я не звала. От мух отма­хивалась. А тут с каждой горы мужики набежали, думали, что я их зову. Фрукты, вино принесли. Теперь сидят, пьют, едят и я с ними – на халяву, — ответила она. – Присаживайся, выпьем за Халяву. И на халяву!

Ну а теперь о житье-бытье.

Договорился я на днях со своими былыми дружками выпить. В назначен­ное время они приехали, но… с женами. А значит, ни тебе заду­шевной беседы, ни ста грамм не будет. При­шлось чай пить и фрукты кушать, как порядочным. Давле­ние друг другу мерить и вести свет­ские беседы. Не снимая пальто и шляпы му­жики вскрыли дверь на балкон. Двое вышли на­ружу, что б все их видели. Пальцы веером. Взяли мыльницу с зубной щеткой – похоже на сотовый те­ле­фон! Стоят базарят друг с другом как фирмачи с госдумцами.

- Мужики, зачем фасону столько? – спрашиваю.

- Пусть все думают, что и ты круто живешь.

И точно. На следующий день молва по палатам прокати­лась, что группа депутатов Госдумы посетила мою палату. После этого сестра хозяйка мне белье постельное на три дня раньше сме­нила. И свой домашний телефончик передала. Вдруг мне скучно станет и я по­развлечься с ней захочу.

Появилось предложение, подкупающее своей новизной.

Выпьем за новых русских, которые остались старыми друзьями.

Вообще-то народ здесь жутко больной.

Одна пожилая дама из палаты напротив щебечет:

- Мигрень замучила, глаза болят, зубы выпадают, нос и уши зало­жило. Артрит, гипертония, язва, радикулит, мениск, запоры, ге­моррой – все болит!

- Так почему же, — спрашиваю, — в вашей палате Петрович по ночам гостит?

- Вот люди! Одно место осталось здоровым, так весь госпи­таль знает! – сокру­шается.

А вместо тебя к нам за стол посадили новую соседку. Гово­рит, что слаба на память. Я молчу. Мало ли, на что я слаб. В обед она заговорила о сломав­шемся в палате радиоприем­нике, в кото­ром надо поковыряться. Я предложил свои услуги, как, якобы, джентльмен. А она называет свой домашний адрес. Я ей напоми­наю, где мы находимся.

- Ой, моя память! В палате № 6, — спохватилась она.

А я и не сомневался в этом. Догадываешься, что ей починить и где по­ковы­ряться надо?

Конечно, женщина женщине рознь. Они как звезды на небе: издалека все одинаковые, а подлетишь поближе — разные. Привезли к нам в отделение да­мочку, которой еще двадцати лет нет, то бишь до ста двадцать лет не хватает… Обеды ей в палату носили. Сама бы она к еде не дошла бы. Только просыпа­ется, карандаш космети­ческий у соседки просит – вдруг кто-то из мужчин в па­лату войдет? Через день её в столовую решили вывести. Отказывается! Волосы у неё не в порядке. Как без прически на люди выходить? А вчера кокетливо спрашивает:

- Дискотека по субботам работает?

Очень это мне напомнило старый анекдот про старух, кото­рые сплетни­чают:

- Бабоньки, мне уже 86, а еще ни одного седого волоска. Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! – шепелявит одна старуха.

- А мне уже девяносто один, а все зубы целенькие! Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! – говорит вторая.

- А мне вот скоро сто лет будет, а я до сих пор девствен­ница! Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! – сплевывает тре­тья.

По этому поводу есть предложение, подкупающее своей новизной.  Выпьем за дам стоя. Они того стоят!

По книге Гиннеса стометровый пробег от сортирной до кли­стирной длится около 8 секунд. В нашем отделении Альфонс про­носится через это рас­стояние на 2 секунды быстрее, но только в противоположную сторону. А вот Смок как-то не донес. И соседям по палате об этом не рассказал. Плюхнулся на коечку и замолк. Наслушался рассказов проктологов о том, что дерьмо должно быть мягким и его должно быть много. Вот и слег. Притаился. Пальцем проверяет и переживает.

Воняет!!!

Мужики думали, что это носки кто-то к потолку прилепил, что б не спо­тыкаться, когда по нужде ночью в коридор идешь.

Включили свет. Присмотрелись: нет носков.

Принюхались: воняет!

Как в рекламе по телеку, где стиральный порошок для нар­команов при­думали: » А за­пах-то, а запах!!!» Эти наркоманы вместо того, что бы аромат «Тайд» глотать, в нашей палате пару часов по­сидели бы – на всю оставшуюся жизнь нанюхались!

А мужики лишь форточку открыли и до утра ворочались. Только не Смок. Он как лег на спину, так его лишь на следующий день к обеду оторвали. Прилип!

Есть предложение, подкупающее своей новизной. Так вы­пьем за то, что б мы попа­дали на больничную койку не в юности из-за поноса, а только в глубокой старости. И не потому, что заболели в 100 лет, а потому, что заразились. И не обычной про­студой, а сифилисом. И не бытовым, а от мо­лодой любовницы.

По утрам обычно бывают процедуры. Нас лечат. Не знаю кого как. Мне прописали ванны. Всем предлагают радоновые, гря­зевые, с морской солью и скипидаровые. А мне дос­тались шоколад­ные. Только не подумай, что спонсо­ром этого медицинского учреждения является конди­терская фабрика «Красный Октябрь», где я вла­дею пакетом из двух акций, навязанных мне в период всеобщей прива­тизации. Просто нет денег у администрации на покупку хвойных экс­трактов. А я даю шоколадки процедурной медсестре за то, что она мне подливает мне оставшуюся хвою вы­писавшихся больных.

А знаешь почему хвою? О!… Это отдельная история.

И началась она после того как Смок облажался и завонял. Пижаму ему поменяли, хвойным одеколоном облили. А завонял он еще больше. Но как-то … поделикатнее! И в этот день нам идти на консультацию к врачу. Пришли мы в кабинет, который расположен в зим­нем саду. Цветов там полно! Аромат!

А врач принюхивается почему-то и посматривает на тапочки Смока. Тот и спраши­вает:

- Доктор, от меня чем-то пахнет?

- Да, — отвечает специалист с тонким нюхом. – Как будто кто-то под елку на­га­дил!

И все это потому, что мы забыли Смоку тапочки поменять. Вот нам, а по­том и всему отделению хвойные ванны прописали.

Вообще сама процедура кайфовая. Лежишь себе в ванне в чем мать ро­дила и расслаб­ляешься, наслаждаясь видом пузырьков, которые при некотором напря­жении ягодиц появ­ляются прямо пе­ред тобой на поверхности.

Мне медсестра рассказывала, что под Новый год один дед заснул в ванне и чуть не захлебнулся. Она спасла ветерана, но беда в том, что медали «За спа­сение на воде» ей не дали. Вот она и решила с горя лечебный эффект опробо­вать. Легла в ванну и… тоже выру­билась! Захрапела! Проснулась через не­сколько часов от холода. Задубела! Отопление же на ночь отключают. Мало того. Пошла сдавать анализы и оказалось, что она еще и забереме­нела! Во сне! В ванне! Вот теперь сидит и плачет: аборт делать или в ме­дицинских целях эксперимент ставить.

Ей самой интересно, кто родиться: ребенок, похожий на деда или ёлка. А если без ке­сарева сечения хвою рожать, то как она пой­дет верхушкой или кре­стови­ной?

Да. Забыл рассказать. Был Альфонс на УЗИ. Такая очаро­вашка его пол­часа по живо­тику гладила. И с боку на бок перевора­чивала. Хоть каждый день к ней ходил бы! Но есть проблема. Ве­черняя и утренняя порция жидкости, зака­чан­ная через анальное отверстие его не возбуждает, а раздражает. Особенно в про­цессе бега в сортир, который в этот момент за­нят другим счастливчиком. Да и в самом сортире. Только газету раскроет – кроме названия прочитать ничего не успевает. Глаза на лоб лезут, а в очко тридцать три струи не считая брызг ле­тят.

При всем этом есть еще один пикантный момент. Лежишь под ручкой этого врача УЗИ, а она как заорет: «Не дышать!» И лежишь с красной рожей надув­шись ми­нуты две, пока она свое «Дышите!» не забудет сказать.

Про этих врачей даже анекдот есть. Приходит женщина-врач УЗИ домой и са­дится есть с семьей. Она молчит. Дети го­ворят с отцом. Пошли с мужем в ком­нату. Она мол­чит. Муж взмолился:

- Родная, ты бы со мной хоть поговорила!

Она как заорет: «Не дышать!!!»

Муж взмолился:

- Хоть что-нибудь ласковое скажи?!

- Дыши!

Появилось предложение подкупающее своей новизной. Вы­пьем за здоро­вье, которое мы еще не совсем потеряли.

А в соседней палате покруче события. Там пенсионер Шурик третий ме­сяц лечится. Болячки себе придумывает из большой ме­дицинской энциклопе­дии. Дома ему скучно, так он на всю зиму в больницу ложится. Вчера стонал целый день. Мост у него треснул. Не тот разводной, что на Неве, а тот, что во рту. Прибежал к стома­тологу и жалуется на качество зубопротезной техники. А она ему и говорит:

- Больной, Вы на себя в зеркало посмотрите. С такой ряхой, какую Вы наели за зиму, не только мост во рту, щеки треснут!

Но эти проблемы не что по сравнению с теми, что выпадают на долю его соседа по палате. Никто из всех соседей больше ночи с ним вместе не уживался, кроме по­следнего. Пол­ковника, спортсмена. Дело в том, что  Шурик пьет и храпит. Причем пьет он каждый ве­чер.

Как его только не лечили: языком чмо­кали, иг­лотерапию при­меняли, прекроватной тумбоч­кой по башке двигали, — ничего не по­могает! Тут полковник и придумал. На ночь связал Шу­рика по ру­кам и но­гам. А что бы тот не орал, из капельницы соорудил аппарат: ведро, из ко­торого по шлангу от капельницы водка капает прямо в рот. Положил он Шу­рика на спину и привязал к кровати. Шурику шланг в рот засунул, а сам спать лег. Пока водка всю ночь Шу­рику в рот капала, полковник спал. А  Шурик не храпел.

Правда дорого такое лечение полковнику обошлось. Водка знаешь теперь сколько стоит? Не знаешь, спроси у того полковника, который каждый вечер новый пузырь для аппа­рата приносит.

Появилось предложение, подкупающее своей новизной. Вы­пьем за тех, кто в труд­ную минуту не бросает. Не бросает пить, не бросает курить и не бросает еть!

Каждый день себе давление и температуру измеряю лично. График веду под кодовым названием: «To love or not to love!» И ни какой системы не вижу – все одно и тоже. Никакое лечение не помо­гает. А доктор в палату заскочит, возьмет за руку, смотрит в глаза ласково и шепчет:

- У Вас давление 130×70!

Я то знаю что такое давление у меня было только в восьмом классе сред­ней школы. И он это знает!  Хотя три минуты назад то­нометр показывал 160 на 120! Возмущаюсь я его психотерапией:

- Что то Вы, доктор, мне не то говорите!

- Возможно. Это у меня приборчик наверное сломался.

Не знаю я, что со мной, и как долго мне еще здесь лежать, и от чего ле­читься. Ну думаю, так дело не пойдет. Взял я свой ананас, который мне новые русские при­везли, когда навещали в последний раз. За­вернул в газету и при­хожу в ординаторскую. Там пять докторов во главе с моим чаи гоняют.

Я им и говорю:

- Вы радио слушаете? В Перу знаете что было? – а сам ана­нас в га­зете над голо­вой приподнимаю. — Так вот захват заложников в Южной Аме­рике — ничто по сравнению с тем, что я вам организую. Если Вы не скажете, как мне лечить крышу свою, которая благодаря повышенному давлению уже два месяца как в пути.

Струхнули они или стыдно им стало, а может заложника ре­шили они по­жалеть. Но доктор раскололся и посвятил мне три часа воспоминаний о своей шестидесятилетней жизни в белом халате.

В результате я понял, что болячек у меня много. Лечить их не переле­чить. Необхо­димо резко бросать пить, курить и еть, кого попало. Начинать смотреть мексиканские се­риалы и соблюдать ре­жим. Есть надо кефир да зефир, а не соль и сахар, ходить в теплый сортир, спать до того, после того и вместо того. Нужны постоянные консультации терапевта, уролога, невропатолога, прок­толога, хирурга и психиатра.

Прописал он мне таблеток на всю оставшуюся жизнь и мило улыбнулся:

- Вас сразу отправить в морг?

- Так я же еще не умер!

- А я Вас еще из отделения не выписал!

Я как вышел из его кабинета, так и решил:

Если хочу быть здоровым, я им буду. Взял в буфете три пол-литровые бу­тылки лекар­ства, пригласил друзей из соседних палат, медсестер, закурил и ор­ганизовал дискотеку до утра. Представил себя ночью в ванне при свечах и в шампанском.

А в мозгу одно предложение, подкупающее свой новизной. Надо пить, чтоб хоте­лось и моглось, чтобы елось и пилось, и чтобы у меня все было, и мне за это ничего не было!

На завтрак пришел с юным блеском в глазах, помолодев­шим лет на сто. Заказал в меню черную икру и шампанское. Знай наших!

А все почему? Да потому что вспомнил хороший тост.

Жил был мужик и все у него было. И друзья и деньги и жена и любовница, и работа … Ну все! А почему? А потому что были с ним феи. Фея любви, фея счастья, фея желаний, фея здоровья, фея удачи,  фея дружбы, фея настрое­ния… Много фей! Как то раз решил он их отправить и к другим людям. Чтобы и у тех жизнь наладилась. Сказал он об этом феям. Посовещались они и гово­рят:

- Хорошо, но одну из нас ты оставишь себе! А утром ос­тальные по­кинут тебя.

- Ладно, — подумал мужик, — оставлю себе я фею любви.

И лег спать. Утром проснулся – все его феи рядом!

- Вы почему не ушли? – удивился он.

- А куда мы без любви денемся?

Есть предложение, подкупающее своей новизной. Выпьем за любовь. За любовь к друзьям и суженным, родным и близким, за любовь к жизни! Именно благодаря ей мы и живем!

Все. Бутылка кончилась. Пошел в буфет. Потому прощаюсь. Держи нос шприцом и не капай.

С госпитальным приветом!

Комод.»

БОЕВОЕ ДЕЖУРСТВО

- Ты меня любишь? — спросила Алёна, оператор РЛС.

- Ну, конечно, — кивнул командир отделения.

- А когда отслужишь, мы поженимся?

Ответить младший сержант Семён Кухарь не успел: разда­лось дребезжание консервных банок. Элементарная сигнализация, созданная из банок и натянутой верёвки от калитки до радиолока­ционной станции, могла разбудить и мёртвого. Семён натянул брюки, гимнастёрку и побежал докладывать проверяющему офи­церу. Алёна Туренкова, его подчинённая, ефрейтор той же части, стала быстро одеваться и собирать вещи: дежурный мог заглянуть в ди­зельную и увидеть одеяло и шинели, брошенные на бетонный пол и имитирующие брачное ложе.

- Во время дежурства происшествий не случилось! Техника исправна и боеготова! Дежурный по смене начальник расчета младший сержант… — бойко стал докладывать Семён.

- Хорошо. Доклад принят. Как Вы тут? Чем занимается рас­чет?

- Изучаем тактико-технические характеристики вероятного противника, готовимся к завтрашним регламентным работам… — Сержант  видел, что проверяющий сегодня в хорошем настроении и разворачивается в сторону командного пункта.

Проводив капитана до ограждения, Семён подтянул верёвку самодельной сигнализации и свернул в сторону дизельной, к Алёне.

Второй номер расчета рядовой Хатыгердыев — молодой сол­дат последнего призыва, которому Семён приказал сидеть у экрана локатора на случай готовности, — понимающе ухмыльнулся:

- Не женится Семён, однако. Бабник он: в армию уходил — девчонка с пузом его провожала. В соседнюю деревню на дискотеку каждую неделю по ночам бегает. Алёну за нос водит. А самому че­рез пару месяцев домой, на дембель… Может меня командиром сделают, сержанта дадут. Я  б на Алёне женился. Домой бы увез…

Боевое дежурство продолжалось.

РОГОНОСЕЦ

“В октябре 199… года военнослужащие в/ч….. лейтенант По­госян и старший лейтенант Сурков осуждены судом военного трибу­нала к различным срокам тюремного заключения за изнасилование гражданки Воронцовой — жены их сослуживца капитана В.

Расследование, проведенное офицерским собранием после оглашения приговора выявило некоторые особенности совершен­ного преступления, позволившие апеллировать к вышестоящим ин­станциям о смягчении приговора и пересмотре дела.”

из служебного расследования.

А дело-то было вот в чем.

Все молодые лейтенанты, прибывшие в прошлом году в гарнизон, знали: Наташа Воронцова — дежурная холостяцкого об­щежития — “на передок слаба” и принимает мужчин в отсутствие за­конного супруга. За это её, вместе с вечно пьяным мужем, дожидающимся увольнения в запас, тихо убрали из соседней части, не поднимая шума. Устроилась Наташа в офицерское общежитие на новом месте и периодически под водочку и шампанское принимала холо­стяков — лейтенантов и прапорщиков.

В эту роковую ночь её мужу кто-то из “доброжелателей” до­ложил о возможности очередной оргии. Глотнув для храбрости, ка­питан-рогоносец решил всё проверить сам. Не обнаружив на рабо­чем месте супругу, он услышал музыку в одной из комнат общаги и стал ломиться в закрытую дверь, называя суженную “ласковыми словами нецензурного содержания”.

Наташа сориентировалась вовремя и стала кричать. Наси­луют мол, двое. Помоги, муженёк.

На крики собрались свидетели, которым докучали регулярные ночные мероприятия и бодро стали на защиту “чести и достоинства” семьи офицера.

Результат был плачевен: холостяков-лейтенантов, которые в этот раз были с Натальей, отдали под суд.

СВИНОПАС

О том, что рядовой Тимур Харджиев не один раз просил пе­ревести его в хозяйственный взвод, старший прапорщик Близнецов знал давно. А вот то, ради чего Тимур стремился попасть именно на подсобное хозяйство роты, удивило и видавшего виды старшину…

С приходом рядового Харджиева в свинарнике ситуация изменилась к лучшему уже в первые две недели. Он сделал подсобку, отремон­тировал загоны, сено менял регулярно. Что особенно удивило старшину — солдат чистил свиней!

Порядок в подсобном хозяйстве ус­покаивал: реже наведывались сюда различные начальники, стало чище, выросло поголовье, порядок. Что ещё надо!

Как-то раз, вне обычного распорядка, старший прапорщик  заглянул на хоздвор. И каково же было его удивление, когда он уви­дел Тимура “пристраивающимся” к одной из свиней. Но спущенные брюки, раскрасневшееся лицо и бегающие глаза не позволяли усомниться в намерениях подчиненного.

Приход старшины был “не вовремя”. Со слезами на глазах умолял рядовой Х. не выносить сор из избы. Солдата перевели в другую часть. Со временем он стал ефрейтором, служил неплохо, а о пагубном пристрастии его никто так и не узнал.

ПЕДИК

С этого дня Борьку во взводе стали звать “педиком”. Розо­вый, пухлый, румяный, с беззаботной улыбкой и здоровыми кула­чищами, он совсем не походил на тяжелоатлета. Но защищать честь подразделения в своей весовой категории кроме Борьки Салова было некому. Вот и пошел он вместе со всеми в городскую баню за компанию: курсанты сбрасывали лишний вес в парилке, а он хохмил — балагур ещё тот!

И вот сидят все в раздевалке после очередного захода в парилку. Пивко и соки попивают.

Вдруг влетает Борька. Весь красный, мокрый, глаза горят и заика­ется:

- Мужики! Он мне червонец предлагал, трахнуть хочет!!!

Оказывается, остался Борька в душевой, а тут подходит к нему “лицо кавказской национальности” и пристраивается сзади, показывая 10 долларов. От неожиданности Борька испугался — такое предложение! — и убежал к нам:

- Что, я на педика похож?!

Вот и стали во взводе Борьку “педиком” называть…

ОПЕРАТИВНЫЙ

- Разрешите войти, товарищ подполковник? — тихо спросил капитан Щаров, понурив голову.

- Входите-входите. В чем дело? — начальник командного пункта бригады чувствовал, что его подчиненный — оперативный де­журный Валерий Щаров — собирается сказать что-то важное. И он не ошибся: лучший специалист КП, незаменимый на любом полигоне, участвовавший в десятках учений влип до безобразия просто — влю­бился!

И в кого?! В телефонистку! В молоденькую девчушку, заклю­чившую контракт всего полгода назад.

Судя по рассказу Валерия, она сама соблазнила его в одно из ночных дежурств. Прямо на столе, в одном из помещений КП, она отдалась симпатичному капи­тану. Стройная длинноногая Наташа (так звали телефонистку) не шла ни в какое сравнение с супругой капитана — полной вальяжной дамой, матерью двоих детей.

- Связь длится уже три месяца, и дело идет к разводу, — тихо говорит Щаров. — А как поступить и что делать, я не знаю: жена ре­вёт, детей жалко. А Наталья приворожила…

- Ситуация не из простых, — резюмировал начальник КП, — но что-нибудь придумаем. Время все вылечит!

Для начала была использована первая же возможность от­править капитана в командировку. За те шесть месяцев, пока он с личным составом оказывал помощь в уборке урожая на “целине”, дело решилось в пользу семьи офицера. Наташа нашла себе новую “любовь” — увольняемого в запас сержанта. Молодая супруга вы­ехала к месту призыва сержанта в ставшее ближнем “зарубежье”. Судя по письму начальнику КП, живут они хорошо, ждут пополне­ние. А капитан Щаров вернулся, написал рапорт о переводе в другую часть и был отправлен по замене в район Крайнего Севера. С семьей.

ЧАСОВОЙ

Андрей знал: в это время, как правило, посты проверяют редко. В худшем случае дежурный по части решит пойти в караул, но сегодня это маловероятно. Он зашел в кочегарку, где уже никого не было, сел так, что бы в приоткрытую дверь было видно дорогу в караульное помещение и стал согреваться.

Такая тоска в этой части: об увольнениях в город никто не мечтает, до ближайшего населенного пункта можно добраться только на вертолете, из женщин в гарнизоне — только три офицер­ские жены с малыми детьми. Вот и из дома уже месяц никто не пи­шет: как там дочка, Иринка?

Он вытащил из гимнастерки фотографию жены, где она в купальнике улыбается ему на берегу моря. Улыбнулся: “Когда мы были с ней последний раз? Уже месяцев семь прошло”. Андрей вспомнил её нежную загорелую кожу, пушистые завитки волос, ма­ленькую родинку на груди и… почувствовал возбуждение. Он отста­вил автомат, расстегнул пуговицы и полностью отдался воспомина­ниям. Рука всё энергичнее скользила в брюках…

- Где же этот часовой?! — нервный шепот и свет фонарика дежурного  по части вернули Андрея с небес на землю.

Проверяю­щий приближался к кочегарке. Андрей схватил АКМ и стал застёги­вать ширинку.

- Стой, кто идет!? — испуганно выкрикнул он.

Но было уже поздно: сержант помощник начальника ка­раула стоял уже рядом. Луч фонарика обежал часового с головы до ног и на мгновение задержался на мутноватых каплях в угольной пыли. Сержант понимающе кашлянул…

На следующий день после наряда за халатное выполнение обязанностей часового — уклонение от маршрута движения — Андрей получил взыскание. Сержант молчал, лишь иногда понимающе улыбались его глаза.

В ПЕКАРНЕ

Светлана была третий раз замужем. И опять неудачно. Её последний муж — вечно пьяный старший лейтенант после каждого обильного возлия­ния спал, как говорят, без задних ног. А его любвеобильная супруга в это время замешивала тесто для небольшого гарнизона на берегу океана. Пекарня теплая, уютная, вдали от посторонних глаз и засту­пить туда в наряд — рабочим в помощь Светлане — считалось боль­шой удачей.

Конечно, когда она в духе. Полная, румяная, пахнущая му­кой и дрожжами, Света долго не церемонилась: сама крепко обни­мала “избранника” в погонах (сержанта или рядового) и садилась к нему на колени. Несколько минут взаимного удовольствия и опять надо месить тесто — через каждые полчаса проверяет пекарню де­журный по части: не идут ли дрожжи и сахар вместо хлеба на изго­товление браги (практиковалось и такое в период борьбы с алкого­лем).

Порой и дежурные: прапорщики, офицеры, — не гнушались податливым женским телом. Любила ласку Света!

Когда улетала на материк, то провожали её всем мужским коллективом. Только по­стоянно пьяный её муженек дышал перегаром и плакал — жалко было расставаться с дармовым северным спиртом.

РОЗОВОЕ ОБЛАКО

Ефрейтор напряженно прислушивался. Вот-вот должен раз­даться стук каблуков Елены Викторовны — машинистки секретного отдела. Каждый день примерно в одно и то же время она проходила по гулкому коридору штаба в удаленное его крыло. Как раз там и было чертежное бюро, в котором “царствовал” третий месяц подряд один из лучших писарей полка Тимофей Гурнов.

Тимофей отодвинул недописанный планшет, отложил краски, погасил свет в чертёжке и расстегнул пуговицу на брюках.

Нервное напряжение, дрожь в руках и вечно запотевающие очки его не смущали: через минуту войдет она и всё повторится.

Тихо скрипнула дверь соседней комнаты, зажегся свет и Ти­мофей прильнул к щели в бетонной перегородке, разделяющей чертежное бюро и туалет. В маленькой стенной дырочке мелькнула голубизна женского нательного белья, соскользнули трусики и кол­готки, зазвенела упругая струя … Стоя на коленях в шаге от Елены Викторовны, Тимофей затаил дыхание и, судорожно сунув руку в ширинку, обхватил упругое горячее тело. Глядя на розовое облако с поперечными следами резинки, он сделал несколько конвульсивных движений и услышал как гулко забилось его сердце…

Ефрейтор вытер несколько мутноватых капель носовым платком, застегнул брюки, вздохнул и пошел к чертежному столу под затухающий стук каблучков в коридоре.

Служба продолжалась…

ДЫНЯ

Утром в туалете нашли рядового Урусова в петле. Но вовремя ус­пели откачать, уложили в санчасть. Слезы в глазах, плотно заку­шенные губы выдавали парня: случилось что-то страшное. Зам­политу удалось разговорить вернувшегося с того света парня лишь на следующий день…

- Хочешь дыня? — спросил туркмен, оглядывая миловидного розовощекого дневального на КПП.

- А почему бы и нет? Хочу! — Рядовой Урусов служил уже полгода и, зная местные обычаи, не удивлялся предложению. Про­езжавшие мимо воинской части водители машин нередко угощали солдат фруктами, сигаретами, зная, что служба в армии не очень-то сладкая.

Рядовой подошел к машине, стоящей на обочине у забора в густых зарослях кустарника. Но не успел он заглянуть в открытую дверь фургона, как получил сильный удар по затылку. Туркмен резко снял штаны с бесчувственного солдата и энергично задвигал корпусом…

Заявление в милицию последовало незамедлительно, а здесь по описаниям узнали сразу: это — Махмуд.

Бойцы в роте не единожды видели его перед воротами КПП, нередко он пытался заговорить с ними, улыбался кривыми зубами и вечно прятал шелудивые глазенки. Следователь поведал о Мах­муде следующее: “Не один ишак не уйдет от него — так говорят в городе об этом шофере. Любвеобильный туркмен перепортил не одну скотину, но за руку его ещё не ловили.”

Так и в этот раз Махмуда почему-то выпустили из милиции через какое-то время.

Но солдатская солидарность взяла свое. Выследили бойцы насильника. Били так, что он чуть было дух не испустил.

Но к части Махмуд уже и за версту не подходил.

ХРЕН С УШАМИ

Было  это в одном из южных городков. В местный стройбат попал уникальный экземпляр — “хрен с ушами”, как его звали. После освобождения из заключения, где он отсидел пять лет, этот парень был призван в армию. А прославился в роте тем, что имел вшитые в крайнюю плоть полового члена металлические шарики (“уши” — как называют такой вариант в зоне). Поэтому рассказы рядового Баже­нова о подвигах на эротическом фронте в южном городке пользова­лись успехом у сослуживцев и вызывали определенную зависть к его “мужскому достоинству”.

В один из рабочих дней, комбата оглушил крик вбежавшего рабочего: “Быстрее врача, капитан! Беда!” Не вникая в суть дела, вызвали скорую и бегом в мастерскую. Там, у верстака стоял дру­жек  рядового Баженова. Без штанов и с обнаженным половым членом, про­ткнутым насквозь финкой, он орал благим матом, бледный от боли.

Оказывается, он уговорил “мастера секса”  вставить ему па­рочку шариков от подшипников. В укромном уголке они вдвоем про­водили операцию, но горе-хирург промахнулся: не попал с размаху в плоть, а пронзил детородное тело!

Скорая увезла “больного”. А комбат, пригласив к себе стар­шину и фельдшера батальона, разложил на столе в канцелярии  подчиненного и лично вырезал ему “уши”!

- Лучше убейте, но не вы­резайте!!! — кричал “мастер секса”, но операция прошла успешно…

ТРУСИКИ

Юрка залетел. Не в том плане, что зачал, мужик — не  баба: как бы ни старался – не получится. Просто, по доброте своей ду­шевной, пока лежал в госпитале, дал ключи от квартиры своему со­седу по палате. Юркина жена у тёщи гостила в «Н». Другу же поза­рез нужно было место, отличное от общежития, в котором он жил в комнате 2×4 с неработающим душем и туалетом на 50 соседских задниц в конце двадцатиметрового коридора.

К соседу по палате приехала дама, с которой тот крутил на юге и обвешивал лапшей о том, какой он «новый русский», и как классно он живет в центре столицы. Вот и упросил Юрку. Покувыр­кался он пару дней со своей пассией и вернул ключи Юрке. Все чин по чину. Убрали за собой, бутылки выбросили. Всё – о´кей!

Юрка возвращается домой. Жена мрачнее тучи. Только щеки горят алым пламенем и глаза её сошлись в черточку, как та, что делит на две половинки место, которым она баксы в своей бух­галтерии зарабатывает. Юрка молчит. Она молчит. Но он то знает, что она должна первой выговориться – пар спустить.

- С кем это ты тут без меня был, козёл старый? — закипела она и показывает ему изящные гипюровые трусики с рюшечками.

- Да это я тебе купил! — сразу сообразил Юрка.

- Ты что, под капельницей перележал или гормонами обо­жрался? Я 58-й размер ношу, а эти – 42-го!!! Да кроме хлопка я с юности ничего и не надевала на себя за все сорок лет, что себя помню!

- Вот я и говорю, — напирает Юрка, — как я тебе эти трусы-то по­дарил, с тех пор и не покупаю, ты все сама и сама по магазинам бегаешь, и хлопок по фигуре берешь. А это те первые. Забыла что ли?

- Вообще-то они хорошенькие, — жена, выпустив пар, стала остывать, принюхалась и посмотрела на бирку. – Может и правда, забыла?

- Вот вечно ты так, – напирал Юрка. Эту тактику он отработал давно. – Все забываешь: и сыну позвонить, и мне таблетки дать. И о теще ничего не расскажешь. Как мамочка? Жива, здорова?!

И переключил жену на разговоры о любимой родне… Но Юркина жена еще дня три дулась, вспоминала, где же и когда муж ей трусы такие дарил? И плакала тихонечко, щупая пухлые бёдра 58-го размера. Когда-то и она была стройненькой и худенькой…

ВСТРЕЧА

Самая важная встреча в жизни у каждого человека происходит по каким-то неведомым законам. Так было и у меня.

Собрались мы с Вовчиком под Новый год на праздник. Купили бутылку шампанского и батон колбасы, создали себе хорошее настроение, выпив пивка, и отправились на поиски приключений на свою задницу — под свой разрез на шинели.

По плану, в этот день мы сговорились с нашими подружками встретиться на квартире. Её снимала миловидная студентка-стюардесса, с которой мы познакомились месяц назад. Причем действовали по принятой у нас схеме. Кадрили в любом месте. Будь то театр, танцплощадка, привокзальный буфет или электричка – все равно. Лишь бы девчонки вызывали симпатию и имели свою квартиру.

Таскаться по общагам надоело еще на первых курсах курсантской жизни: ни поесть, ни поспать, а только языком болтать, – все это для молодняка. Нам хотелось уже чего-то основательного, с перспективой.  Познакомиться с родителями потенциальных невест. Наесться от пуза. Знать, что тебя не попрут всякие дежурные по этажу.

Поэтому встреча со стюардессами, снимавшими собственную квартиру и имевшими свой заработок была как никак кстати.

В первый же вечер , познакомившись с ними, мы прекрасно провели время. Вовчик сразу же ломанулся на кухню готовить фирменное блюдо «секрет по-курсантски», рецепт которого он держал в строгой тайне от хозяев квартиры. Суть его была настолько проста, что знай её, девчонки бы нас к холодильнику на пушечный выстрел не допустили.

А так, заинтриговав хозяек, он хозяйничал с плитой и холодильником, а я ворковал с девочками под музыку оркестра Поля Мориа. Через час-полтора Вовчик позвал всех к столу, на котором красовалось все то, что было дома из припасов. А съесть он мог еще столько же, но больше просто не было. Опустошив недельный девичий съестной запас, он произносил классическую фразу: «Спасибо, все было очень вкусно», — и мы покидали гостеприимный дом, обещав, что в следующий раз будет еще интереснее.

Так вот. Приходим мы к этим красоткам, а на двери записка: «Мальчики, извините, но у нас рейс. Пьем шампанское в вашу честь в Риге!» Обидно. Но запасной выход всегда должен быть.

Мы звоним по телефонам из записной книжки по подзабытым телефонам и, как назло везде, пролет. С другой стороны, за три часа до Нового года куда податься?

Неужели опять в общагу?!

Оптимальный вариант – моя землячка, которая учится в соседнем институте! Мы — туда. И там облом! Она улетела на Новый год домой в Баку!

А до Нового года час…

Мы – в танцзал. Снять-то кого-то мы должны.

А там что-то не так. Рассмотрели повнимательнее, а там парней больше, чем девчонок – специфика ВУЗа.

Вспомнили про соседнее общежитие, в котором от института советской торговли жили представительницы прекрасного пола. За двадцать минут до боя курантов мы танцевали с упоительными красавицами в общаге, а потом торжественно водрузили наше шампанское на чей-то стол и резали колбасу на всех. Успели!!!

Выпив по бокалу, огляделись и поняли: скучновато будет. Надо выкручиваться кто как может. Вовчик заглянул в соседнюю комнату и сблатовал парней на проферанс, а я пошел курить на общую кухню.

В двадцать минут первого уже нового года я встретил её.

Мы сели на стол и полумраке студенческой кухни, болтали ногами и целовались до самого рассвета. Не помню, что мы говорили, над чем смеялись, как читали друг другу стихи. Я был потрясен. Я ею восхищался. Я не мог наглядеться. Мне казалось, что я её знал всю жизнь. Я искал её всегда. И я нашел. Я нашел свою половину. Я влюбился…

А Вовчик в эту ночь взял самый крутой куш за всю свою предшествующую жизнь, обыграв местных ребят на тридцать один рубль восемьдесят копеек.

ДОКТОР

Об болезней никто не застрахован – банальная истина. Но болезнь болезни – рознь. Вот и у меня вскочил, извиняюсь, фурункул на почти что самом интимном месте: том, на котором сижу. Из этого самого места, как известно, ноги растут. А тут, получается, ногами-то и не подвигаешь. В больницу не дойдешь. К тому же до ближайшего медпункта километров двадцать по скалам лезть надо.

Вот и лежу, болею. Через какое-то время невмоготу стало. И вызвал я себе фельдшера. В части, где я командовал, он был один. Но мастер — на все руки. Перевязки, клизмы, уколы он делал десятками на дню. Этого ефрейтора бойцы прозвали гинекологом после успешно принятых родов у жены старшины. Моя соседка называла его стоматологом. При помощи плоскогубцев и кусачек он даже её пятилетнему сыну вырвал воспалившийся зуб! Одним словом – специалист.

Сам я к нему ни разу не обращался с личными проблемами к этому «специалисту». А вот по службе иной раз разгон ему давал. К столбу придраться можно, а уж в санчасти и подавно всегда есть за что пожурить.

Вот и позвонил ему. Лежу. Жду.

Через пять минут звонок в дверь.

-Разрешите войти, товарищ майор?

-Входи-входи.

-Разрешите раздеться, товарищ майор?

-Давай.

-Товарищ майор, что случилось?

-Смотри сам, — показываю причинное место.

-Товарищ майор, разрешите открыть мед. сумку?

-Валяй.

-Разрешите взять шприц, товарищ майор?

-Ну.

-Разрешите укольчик, товарищ майор?

-Да.

-Разрешите перевернуть Вас, товарищ майор?

-Сам как-нибудь, — со скрипом я перевернулся на бок, подставив для укола то, что надо.

-Разрешите воткнуть Вам, товарищ майор?

-Да втыкай ты быстрее!!! Не зуди со своими обращениями по уставу!

А ефрейтор все продолжает говорить командным таким голосом, строевым шагом ходит вокруг кровать и спрашивает:

-Разрешите ватку в спирт обмокнуть, товарищ майор?, Разрешите протереть?… Минуточку… Разрешите вынуть шприц, товарищ майор? Разрешите Вам потереть, товарищ майор?

-Достал ты меня… Но молодец!… Полегчало. Увольнение ты себе заработал. И за одно пятерку по уставам! Только в следующий раз ты уж меня так не доставай своими обращениями. С голой задницей я ж тебе не могу ответить тем же?

ДЕТЕКТИВЧИК

Случилось это в до дефолтовские времена. В обычный субботний день мне предстояло провожать своего родственника из Москвы в ближнее зарубежье. А так как разница в курсах доллара у нас и за бугром была заметная, я был отправлен в пункт обмена за баксами. Вспомнив, что в обменном пункте на Пушкинской курс наиболее симпатичный, а менять с рук очень ненадежно, я поехал с полными карманами денег в центр.

Добрался я где-то  к обеду, а обменный пункт уже закрыт. Я — в другой, в — третий. Всё закрыто! Суббота, короткий день и все такое… Что делать? Менять деньги надо обязательно, а где? Вспомнил про сберкассу, где курс, хоть не намного, но отличается от обычных обменных пунктов. Прибегаю туда, а там доллары уже кончились.

Облом. Стою я, и пара солидных мужиков перед окошком,  и сокрушаемся: пролетели.  Я все же не теряю надежду – вернуться с пустыми руками не имею права. Пообещал. Что поменяю, значит поменяю!  Спрашиваю мужиков насчет баксов. Не поменяют ли? Те переглянулись и вопрошают «Сколько?» Да, конечно же, чем больше, тем лучше! Уточняем курс. И их и меня все устраивает. Считаем деньги. Они свою кучку. Я — свою. Тут один из них предлагает выйти из здания сберкассы. Все-таки неудобно как-то получается. Валютные дела и в государственном учреждении.

Что скажешь? Справедливо. Мне и самому как-то неловко.

Заходим за угол, пересчитываем, обмениваемся пачками. И тут вдруг милиционер рядом проходит. Мы вместе повернули головы в его сторону, я посмотрел на пачку долларов отданных в мои руки, и что-то во мне екнуло. Перегнутые пополам стодолларовые купюры мгновенно вызвали смутное ощущение подвоха. Обычно так дают куклу. Заглядываю внутрь пачки. Так и есть! Сотка только сверху, а внутри однодолларовые бумажки!

«Мужики, постойте!» – ору во весь голос. А они уже в машину садятся и двери захлопывают. Только и успел я ударить кулаком по багажнику, как «жигуленок» рванулся вперед. Я смотрю на номера, а они грязью замазаны. Я бежать за машиной, да не догонишь эти лошадиные силы!

Вот влип, так влип…  И что делать?

Пошел в отделение милиции. Благо, что оно рядом. В ста метрах. Прихожу к операм, рассказываю. Да сам чувствую, что ничего они в этой ситуации сделать не могут. В моделях машин я не разбираюсь, номера неизвестны, словесные портреты ничего не дают. Единственное, что утешало, так это классная работа с передачей куклы и отвлечением внимания на проходящего якобы милиционера. Опера даже высказали предположение, что в их районе появились профессионалы, каких давненько не было. Причем, я уже не первый, кто попался им на крючок. Поэтому вероятность возвращения мне денег равна одой к миллиону. Ищи удачу!

Взгрустнулось по сильному… Деньги надо отдавать. А сумма не маленькая.

В общем, поплакался я родственничку на потерю и уговорил его подождать некоторое время, взяв несколько месяцев на возмещение убытков. В то. Что такие деньжищи я смогу заработать никто не верил, но все понадеялись на время: мало ли чего?

А я с того памятного дня изменил свой маршрут, и регулярно стал захаживать в район сберкассы. Чем черт не шутит? Вдруг увижу этих «мастеров своего дела»!

Проходили дни, недели и ничего. Я стал потихоньку сам уже верить в безнадежность поисков, как вдруг, спустя три месяца, после обеда, в солнечный денек узнал в мужике, прикрывавшем газеткой глаза от лучей света, одного из тех самых  «мастеров»!

Он стоял у сберкассы в поисках, наверное, такого же лоха, как я. Оглянувшись, я увидел и второго: импозантного, в дорогом костюме и с неизменной улыбкой.

Этот просто разговаривал с девушкой.

Меня в лицо они тоже могли узнать: очки и борода с проседью всегда бросаются в глаза, а с их работой память наверняка отменная. Я рванул в отделение милиции. Понимаюсь к операм, а там никого. Знавшие меня ребята на задании. Я врываюсь в соседний кабинет, в трех словах объясняю ситуацию, и мы быстрым шагом понеслись в направлении сберкассы. В какой-то момент один из оперов отстал, и к месту возможной встречи  с жуликами мы подошли вдвоем.

Оглянулись: нет никого. Как растворились. Мы — за угол, в сторону  «Макдональдса». А навстречу нам рядышком лоб в лоб идут эти самые орлы! Проходя мимо, я шепчу на ухо менту, что узнал их окончательно. Вот они! Тепленькие! Брать надо. А те ребята все-таки оказались ушлыми. Один узнал меня. Я это почувствовал, проходя рядом, когда наши взгляды встретились. Разворачиваемся мы, а они свернули к автомобильной стоянке. Идут прямо к «Волге» и открывают двери.

Неужели будет облом, как и в прошлый раз?

Ну, нет! Сегодня все случилось как в кино. Не успели мужички сесть, как на заднее сидень к ним запрыгнули оперативные. И как это только второй мент успел оказаться на нужном месте и в нужную минуту? Они рванули по Тверской! И мены и жулики, а я остался стоять раскрыв рот от изумления…

Через какое-то время поплелся в дежурное отделение к ментам. Должны же они были вернуться к себе в кабинет!

И точно! Сидят все четверо: и опера и бандиты. Меня, оказываются, ждут. И тут Остапа понесло!!! Я набросился на этих «земляков» как косарь на траву. Верните деньги мол, засажу в Бутырки, свидетелей приведу кучу, засужу!!! И опера мне поддакивают, навалились мы все хором на мужичков.

В общем, через минут двадцать они пошли на попятную. Извини мол, ошибочка вышла, не знали, что ты земляк наш из Баку. Вернем деньги. Отпустите только нас, и мы все принесем, — обращаются они к ментам.

Но эти ребята из отдела ушлые. Отправили за баксами только одного. Второго оставили в залог. И пока мы курили, и травили байки за жизнь, вернулся гонец с деньгами – копеечка в копеечку, цент в цент! Но без учета инфляции и за минусом той суммы, что ушла на изготовление куклы.

Слов нет.

Слава родной милиции.

Остались стражи порядка с «бакинскими евреями» свои вопросы решать, а я отправился за магарычом. Как-никак, а деньги  вернулись к хозяину…

ПАМЯТНИК

Новый начальник политотдела соединения слыл в армейских кругах крутым мужиком. Рубил с плеча по нерадивым. Жестко добивался выполнения своих решений. Проверял доклады лично. И особое внимание уделял «комсомольцам» – помощникам по комсомольской работе частей и подразделений. Сам он эту школу не проходил и считал данную категорию политработников своеобразным довеском к системе, которую следует использовать ей во благо.

Так на одном из активов он громогласно заявил «комсомольцам» о том, что они обязаны оставить после себя память или памятник, если хотят продвижения по службе. Что делать юной смене партии, если ей сказали: «Надо»? Правильно! Ответить «Есть!» и выполнять.

Каждый стал выделываться в меру собственных сил. Тем более, что ежемесячно всем задавался один и тот же вопрос: » Что ты после себя оставил?»

Поэтому первым прогнулся Витек. Он организовал встречу с Ильичем.

Причем, с «живым».

Очередной слет актива, посвященной Дню рождения комсомола, он связал с известными ленинскими тезисами «Задачи советской молодежи». Когда в зале все расселись по местам и приготовились слушать докладчика, из-за кулис сцены выскочил юркий мужичок и картавой скороговоркой стал призывать личный состав «учиться, учиться и еще раз учиться!» Зал от удивления встал, приветствуя живого Владимира Ильича, и разразился бурными аплодисментами, переходящими в не стройные овации.

За десятирублевый гонорар артист местного драмтеатра постарался на славу. И ему – хорошо, и Витьку — почет. Никто не помнит, что он плел в докладе, а живой Ленин всем запомнился. И нач.ПО – тоже.

Серега решил переоборудовать ленкомнату в части. С пеной у рта распинался руководству о том, какие чудесные эскизы ему нарисовали дембеля. Допелся. На открытие приехал сам нач.ПО.

Подходит к стенду с высшим военным командованием, а там приклеены две фотографии Министра обороны. Причем, одна – слева, другая – справа, и на одном и том же стенде размером метр на метр.

«В чем дело?» – сурово так на Серегу смотрит нач.ПО.

«Да вот, решил, что для симметрии так будет лучше,»  — отвечает Серега.

«А почему на стенде члены политбюро с двумя  Брежневыми!?» – багровеет нач.ПО.

«Место пустое оставалось, а портрет генерального секретаря уж больно хорош. Вот я и приклеил оба.»

От ярости нач.По облокотился на стол, для политзанятий. А стол … развалился. Он хотел сесть, чтоб с горяча не вмазать Сереге. А стул … рассыпался. Бойцы вместо клея ПВА вододисперсионной краской мебель клеили. Спешили к приезду начальства. Поспешили. И рассмешили весь актив на очередном подведении итогов.

Коляныч решил не отставать в прогибе перед начальством и сотворил пятиметровый стенд из пятидюймовой стали. Весом не с одну тонну. Краном тот стен устанавливали. В первую же после открытия стенда ночь объявили готовность №1. Коляныч, совершая марш-бросок впереди личного состава, первым в темноте влетел в свою наглядную агитацию и получил перелом черепа…

Только я оставался не у дел. А расти-то хочется.

И решил я поставить памятник. Привез глины, песку, цемента. Три дня и три ночи ваял мужика – воина ПВО. Но, чувствую, что надо с кем-то посоветоваться перед отливкой.

Пригласил скульптора из местного отделения Союза художников. Женщина в возрасте, но с образованием. Хвалят её. Да и других рядом специалистов нет.

Пришла, посмотрела и просит дать ей мой инструмент. Стеки, например. А я все солдатской столовой ложкой ваял. Какой там инструмент! Кроме лопаты, конечно, что б глину мешать.

Удивилась, сходила домой, принесла чемоданчик и стала творить. Часа через четыре зовет меня. Смотрю, а она вместо мужественного лица защитника воздушных рубежей, чмо какое-то вылепила. Пацан-допризывник!

А она мне показывает на солдат, собравшихся поглазеть на будущий памятник. Смотри, мол, вот — социалистический реализм! Как же! Реализм. Этим бойцам присягу через две недели только принимать, они только что на лысо постриглись и лишь неделю в армии!!!

Но переделывать было уже поздно. Я уже занял у командира десять литров спирта. И часть пропил с мужиком, который мне завтра должен был помочь макет этот отливать в бетоне. А мужик не простой. Он еще самому мэтру Вучетичу помогал творить…

С горем пополам, разбавляя время спиртом, мы отлили пятиметровую махину.

В канун праздника – субботник. Я с молодежью устанавливаю свое «творение». Часа через два работы сели перекурить. Появляется нач.ПО.

«Куришь, комсомол? Ну-ну, не сачкуй, » — и пошел, затянувшись сигаретой.

Мы опять принялись пахать, забычковав недокуренное.

Через час по всем нормативам получается перекур. Мы затянулись.

А тут опять нач.ПО. Уже искры мечет, увидев, что я курю. Но ничего не сказал, так как вел делегацию рабочих вертолетного завода и хвастался тем, как мы готовимся встретить День Победы. Между прочим, тычет пальцем в сторону моего памятника.

В третий раз мы решили перекурить после водружения и бетонирования основания памятника.

И снова нач.ПО бежит! Он курил, оказывается с такой же периодичностью, как и я. Только на свежем воздухе-то приятней! Вот он и выходил из кабинета каждый час. А тут — мы.

Подбежал и по-свойски поблагодарил: «Мусор после себя не забудь вынести!»

Но памятник уже стоял. И на законный вопрос, что ты после себя оставил, я всегда заявлял: «памятник!»