Беда

Рассказ

 Сергей Дмитриевич Поруганов сидел в широком итальянском кресле, обитом белой кожей и спорил со своим однокашником по академии — Сашей Меклером.

- Ты абсолютно не прав, курилка! Мы должны… — напирал Поруганов. — Нет! Мы обязаны гордиться нашей страной, где замечательные достижения последних лет сделали из отсталого государства супердержаву, с которой считаются все европейские страны, и даже Америка!

Прошло четверть века с той поры, как два товарища сидели за одной партой и списывали конспекты друг у друга, играли вместе в футбол после занятий, покупали пиво трехлитровыми банками и чувствовали себя счастливыми и молодыми.

- Ты не прав, дружище…- Саша говорил спокойно и тихо. За эти годы он пополнел,  приобрел не только солидный вид, но и одышку, которая мешала говорить так же бойко и скоро, как четверть века назад. — Наоборот! В нашей стране случилось нечто необъяснимое, что ты не видишь из окна своего «ролс ройса». Мы оказались совершено в ином государстве! С иными планами, другими людьми…

- Да ничего не изменилось! Люди, предприятия, наука напрягались все эти годы и смотрятся сегодня лучше, чем никогда прежде…

Поруганов занимал ответственный пост в серьезной коммерческой структуре, где дорожили его мнением, прислушивались к тому, как оценивает он окружающих и редко перечили. Высокий, седовласый с глубоко поставленными зоркими карими глазами, он смотрел на любого человека так, как будто читал по губам резюме собеседника, и все знает о нем наперед. Понимающе кивал головой на высокой шее всякий раз, как оппонент начинал говорить, но тут же вступал в спор, горячо и категорично отстаивая свою позицию. В безупречно выглаженной рубашке без галстука, швейцарских часах с многочисленными стрелками и элегантных запонках в тон им, Сергей Дмитриевич с широкой улыбкой ровных, один к одному, зубов, как жемчужины в ожерелье, больше походил на иностранца, чем на местного бизнесмена. Отстаивая собственную позицию, он очень удивился спокойному мнению Саши, которого знал больше трех десятков лет, иногда обращался за услугой (Меклер был известным редактором на телевидении, и не раз помогал с продвижением рекламы) и был уверен в поддержке товарища по учебе, как верят друг другу дети из одного подъезда.

- Ты в этот раз не прав, Сергей. Или мы незаметно разошлись по разные стороны баррикад, — Саша театрально развел руки в разные стороны. — Неужели ты не видишь, какими грубыми стали нонешние люди. Каким стало подавляющее большинство: хамовитым, эгоистичным, тупым, наглым, жадным до денег. Сколько порядочных, интересных, умных людей покинули страну в эти четверть века. Последние мозги утекают в Америку, Германию, Израиль…

- Ты о чем?

- В смысле?

- О каких мозгах речь, если мы с тобой здесь? — Поруганов удивленно смотрел на товарища, искренне не понимая, о чем говорит Меклер.

Сашу никто не называл по отчеству, так как произнести Сигизмундович было сложнее, чем спеть православный псалом или прочитать китайский иероглиф. С другой стороны, укоренившаяся в кругах телевизионщиков привычка называть всех по именам, не взирая на возраст, доставляла большое удобство Саше, который недолюбливал свое отчество также, как и фамилию. В детстве частенько во дворе одногодки кричали ему в след «Меклер-эклер», сознательно делая ударение на втором слоге. Саше это очень не нравилось, он обижался, пытался разобраться с обидчиками, кричал на них еще громче, и вызывал на кулачную дуэль за гаражи. На помощь спешила добрая бабушка, которая называла мальчика «котиком», чем сильнее вгоняла его в краску и заставляла плакать по ночам: «Дома «котиком» можно назвать, а на улице? Там пацаны и девчонки мигом придумают новое прозвище, от которого не отбиться…»

- Сергей. Ты живешь в своем кабинете, хорошей машине и дорогих путешествиях. Изредка бываешь на встречах с себе подобными бизнесменами и давно не ездил в метро или трамвае. Там сидят и стоят другие люди!

- Перестань! Люди у нас везде одинаковые. Они сотворили Великую победу. Они запустили в космос первого человека. Это люди-герои! И страна наша героическая… — Сергей Дмитриевич встал, прошел из угла в угол, шагами-циркулями, равномерно отсчитывая метры и чуть косолапя. Оттого он напоминал деревянный аршин, которым в старину мерили земельные участки. Он заговорил долго, убежденно, как будто перед ним сидела огромная аудитория. Но слова эти выглядели газетными лозунгами из прошлого века. Так вещали на советских радиостанциях и в новостных телепрограммах семидесятых. Саша смотрел на товарища и не слышал его аргументы. Прошлый век он сам хорошо знал, а новое время его огорчало. Уже не личные детские обиды сегодня таились в нем, а нарастающая взрослая ненависть к окружающим людям. Не знакомым, не друзьям-ровесникам, а обычным случайным встречным, попутчикам, тем незнакомцам, кого он про себя называл ядовитый планктон.

Саша вспомнил вчерашнюю встречу с «обычными», как их называл Сергей Дмитриевич, людьми. Неожиданный диалог он случайно услышал, не ведая того, кто в нем участники: мужчины или женщины, юные или средних лет. По голосу понять было совершенно невозможно, а содержание его поразило.

- Ты, че?

-  А ты че?

- Ты, типа, кто? На кого прешь?

- Замолкни, тварь!

- Короче, щас звоню по мобиле и тебе пипец!

- Чмо, ты знаешь на кого наезжаешь?!

- Хавло закрой…  Иначе пожалеешь.

Тут он увидел двух девушек-старшеклассниц с рюкзаками на плечах и потерял дар речи. Ситуацию накалило дневное сообщение на фейсбуке, где рассказывалось об избиении 15-лет девушки ее сверстницами. Жутко читать о том, как они ее раздели догола, засняли избиение на видео и выложили в сеть. «Беда… Это до какого состояния нужно опуститься, — чтобы потерять все человеческое, не став еще человеком, — думал Саша и вспоминал своих дочерей-погодок от второго брака. — Как мои девочки избежали этого. Или я чего-то в их жизни не знаю…»

Меклер прекрасно понимал, что в его окружении всегда были разные люди. Та добрая интеллигенция, которая выражалась правильным русским слогом, красивым языком и грамотными предложениями. И полная ей противоположность, со стилистически сниженной лексикой, грубым обхождением, грязными словами, поведением быдла. Он допускал, что такие люди есть в любой стране. Европейской или азиатской, может быть и в далекой Америке. Но ситуацию, в которой нарастало именно то большинство, что говорит дурными словами и также думает, он принять не мог.

Сегодня утром ему нахамили в метро, в обед обозвали в подземном переходе и наступили на ногу. Причем, это сделала женщина. То возвышенное создание, на которое следует молится, боготворить, носить на руках.

- В последние годы даже вежливость приняла иные черты. Она — другая вчера и сегодня: прежде лучше выглядел тот, кто первый уступит, сегодня тот, кто первый займет чужое место. — Саша выдохнул. — Я  решил уехать из страны. По твоей логике на 50 процентов сократится количество нормальных мозгов здесь. А где-то прибудет столько же.

- Саша, перестань хохмить. Нигде ничего не прибудет и не убудет, потому что мы с тобой русские. Это вечная масса людей, на которых держится мир последние сто лет.

- Ты — как патефон со сломанной иглой.  Не сто, а семьдесят. И не факт, что держится. — Саша почесал за ухом, подумал немного и добавил. — Скорее не дает развалиться после Великой Победы. А все вокруг готовы растерзать то, что еще имеет цену.

- Вот видишь, ты сам говоришь о том, что наши люди стоят на страже мира! — Сергей Дмитриевич перестал мерить комнату своими аршинными шагами и сел напротив.

- Не так. Совсем не так. Наш народ, вернее теперь обычная толпа, планктон, как назвал недавно мой оператор массовку, — это пушечное мясо. Огромные территории и миллионное население позволяло нашим царям и генеральным секретарям слать их на убой, в полной убежденности, что на смену одним героям. придут новые. А это не правильно. Жестоко…

- Это исторический выбор. И он оправдал себя.

Последнюю фразу произнесла Людмила Поруганова. Жена Сергея Дмитриевича вошла в комнату с небольшим металлическим подносом, расписанным под гжель. Небольшие чашечки с ароматным чаем, блюдце с тарталетками и вазочка с вареньем умиляли своей изысканностью, как и сама хозяйка. В юности она работала в районном комитете комсомола, вышла замуж за Сергея и занималась долгое время детьми. Смогла освоить в те годы английский и со своим базовым финансовым образованием в девяностые годы вовремя включилась в зарождающийся в стране бизнес иностранцев. Через пару-тройку лет попала в совет директоров, подтянула мужа к себе и сегодня они вместе с инвесторами из Англии занимались своим делом самостоятельно и уверенно.

- Саша, в последнее время ты изменился. Часто молчишь, меньше смеешься. Почему? Чем тебе стали мешать россияне? — она всегда говорила с учительской ноткой в голосе. Как и муж, считала свою семью идеальной ячейкой общества. Но быстро забыла устав ВЛКСМ и КПСС, первой в семье зачастила в церковь, приучила к этим походам Сергея, подтянула детей, а внукам ничего уже не оставалось, как ходить к обедне, радоваться Пасхе, соблюдать пост и прочее.

Сашу удивляла такая резкая перемена у людей, прежде занимавших партийные должности с членским билетом в кармане. И не только у товарища по учебе, а и у многих других сверстников. Особенно его смешила ситуация с политработниками, где большинство из ему известных в миг стали креститься с таким же усердием, как прежде отдавали воинскую честь.

- Мне они не мешают. Они — одни, я — другой. И мне здесь дискомфортно. — Саша почувствовал, что спорить в чужой семье, убежденной в личной правоте бесполезно. Ответы на свои вопросы он не найдет, а беспокойство, критику, обиду вызовет. Стоит ли обычный спор того, что бы портить отношения с людьми, которые долгие годы были тебе близки? — Если я не понимаю и не принимаю большинство, зачем с ним бодаться? Я уеду туда, где мне будет комфортнее.

- На историческую родину? К Красному морю?  — съязвил Сергей Дмитриевич, хотя прекрасно знал, что фамилия Меклера в семье деда с прошлым беспризорника оказалась случайной.

- На Бали или в Таиланд…- добавила Поруганова. — Будешь греть пузо и жить с туземками в свое удовольствие.

- Возможно. Но я остановился на Болгарии…

- Фииить! — Присвистнул  Сергей Дмитриевич и чуть не поперхнулся чаем. — Болгария — не заграница, как курица не птица.

- Серега, я хочу уехать не для того, чтобы делиться впечатлениями об экзотических странах и фешенебельных отелях. Это вы с Людой возвращайтесь домой из-за границы и презентуете сотни фотографий, с диковинным комментом «Все замечательно!» Просто наступило время, когда провисли мои нервы. — Саша старался говорить спокойно и тихо, но внутри медленно закипал, как самовар. Он так порой и рассказывал знакомым про их отношения: «Серега — чайник, я — самовар», — вкладывая в слова внешний вид (высокий узкий чайник и толстый пузатый самовар), а не содержание. На «чайник» Поруганов обижался, как ребенок, которого обозвали дети в песочнице и забрали совочек. Он считал себя умным, ответственным и верил в свою незаурядность. — В Болгарии появилась новая категория «обеспеченный пенсионер». С моими доходами и накоплениями мне должно быть уютно жить у моря и созерцать окружающую панораму.

- Гусей, свиней, овец, овес, кукурузу, перец! Это же сельскохозяйственная страна! — теперь развела руками Людмила.

- А в индустриальные дебри я не собираюсь ехать на пенсию. Пусть там доживают свои последние дни инженеры и механики.

- А как же дети, внуки? — наседала удивленная Поруганова. — Ты их бросишь?

- Типа того, — улыбнулся Саша. — У них у всех есть жилье, хорошее образование, собственная жизнь. Захотят — приедут погостить: не выгоню. Я всю жизнь работал и хочу последние свои дни бездельничать.

- Ты же не можешь без работы!? Начнешь писать мемуары?- Людмила смотрела на Сашу и немного щурила взгляд. Когда-то, несколько лет назад они вместе попали в длительную командировку,  где каждый мог почувствовать и совершить нечто, что могло бы сблизить навек. Сидели за бутылкой водки, хорошо разогрелись, но  Саша смог удержаться. Он не хотел подвести друга, хотя и сдерживал себя настолько сильно, на сколько хватило воли. Людмила ждала от него большего. И сдержанность Саши ее удивила. Невозможность отказать ей, красивой и статной женщине было лозунгом прошлой жизни. И вдруг товарищ мужа, друг семьи в один миг ее отверг, как женщину, способную на все в ту минуту, когда они остались тет-а-тет.

Позже, спустя время, она смеялась от этих воспоминаний, но тогда сердце Людмилы рвалось на части. Нет ничего страшнее равнодушия мужчины для желающей его  женщины. Хотелось страсти и радоваться связи с милым другом. А он… Он прикинулся пьяным и заснул.

- Новое поколение наших соотечественников не читают бумажные книги… — попытался рассуждать на тему работы Меклер.

В эту минуту раздался телефонный звонок. Сергей Дмитриевич не спеша снял трубку. Он долго и внимательно слушал, менялся в лице, пытался что-то сказать, но тут же замолкал. Грядя на его поднимающиеся вверх черные брови, в прозрачные серые глаза, наполненные тревогой, Меклер быстро понял, что случилось что-то непоправимое. Таким он видел друга однажды, лет тридцать назад, когда в части, где служил  в те годы Поруганов, застрелился прапорщик.

Сергей Дмитриевич положил трубку и посмотрел на жену:

- Люда, возьми себя в руки и постарайся сдержать эмоции. Случилось несчастье… Нашего Макса больше нет.

- Как нет? Что ты говоришь? Куда он делся? Кто звонил? Почему нет нашего внука? Я сегодня отправила его в институт и жду к ужину! — вопрос за вопросом сыпался на мужа, а Поруганов-cтарший — отец двоих детей и четырех внуков — стоял в середине комнаты, как вкопанный. С его ростом он напоминал большущий гвоздь, вбитый в паркетный пол.

Тут раздался еще один звонок. Он поднял трубку, резко ответил: «Я знаю!», — и принялся мерить своими огромными шагами комнату. Звонил мобильный, потом городской телефон, но Сергей Дмитриевич не отвечал на звонки. Он только нажимал кнопку отбоя или приподнимал и клал на место трубку.

- Серега, в чем дело! Скажи нам!!! Что с Максом? — восемнадцатилетний старший внук Сергея Дмитриевича был крестным сыном Меклера. Он учился на физико-математическом факультете серьезного ВУЗа и подавал большие надежды с детства. То олимпиаду выиграет, то изобретет что-то необычное. В семье его любили, верили в счастливую звезду и пророчили кресло в совете директоров компании Поругановых.

- Я не могу… Я не знаю, как это сказать … — Сергей Дмитриевич взял пульт и включил телевизор. – Беда. Смотрите. Об этом твердят все новостные ленты.

- Сегодня под окном одного из зданий в центре города обнаружен труп внука Сергей Поруганова — Председателя совета директоров… — На голубом экране заканчивался дневной обзор. Вдруг ведущая новостей назвала имя Максима Поруганова, в камере мелькнуло тело, с неестественно подогнутыми ногами. Ведущая перечисляла титулы деда, а  Саша сразу осознал всю невосполнимость потери. В эту минуту Людмила принялась горько плакать, бурно всхлипывая, а Сергей Дмитриевич начал ее утешать. На его глазах навернулись слезы, и никто не в силах был их сдерживать. Плакали все трое, понимая, что парня не вернешь…

Через час Саша Меклер сидел в вагоне электрички и ехал в аэропорт. У него в кармане лежал билет до Софии и настроение бежать, скрыться, умчаться быстрей из родной страны несло его в Болгарию.

- Мне будет там тепло и уютно, легко и свободно, — шептал он свои мантры последних лет, надеясь на пожилое спокойное счастье.